Ева Модиньяни - Наследница бриллиантов

Мысли о неизбежной работе подействовали на Соню успокаивающе. Она вытерла слезы, села перед одной из бочек на треногую табуретку и с трудом, обеими руками, повернула кран. Когда из него потекла тонкая струйка прохладной «Барберы», она подставила рот и сделала несколько глотков. Потом аккуратно закрыла кран и встала. На душе стало легко, плакать окончательно расхотелось, зато потянуло в сон. Ее привлек шум, доносившийся с улицы через щелевое оконце. Она подняла голову и залюбовалась сверкающими в солнечном луче нитями паутины, которые сплелись в ровный и очень изящный узор. Потом ее взгляд упал на сумку из мешковины. В ней отец разносил вино постоянным клиентам. Сумка была прямоугольной формы, с двумя ручками, прошитая изнутри конским волосом и совершенно необъятных размеров. Соня забралась в нее, как в домик, и свернулась калачиком. Было так уютно и покойно, что Соня даже засунула в рот большой палец и, посасывая его, постепенно погрузилась в легкий счастливый сон.

Что-то грубое, отвратительное проникло между ее ног, и к терпкому влажному запаху подвала добавился знакомый ей запах угольной пыли, дров и еще чего-то — страшного, звериного, дикого. Она открыла глаза и с ужасом увидела прямо над собой волчью морду Марио, его горящие, как головешки, глаза и хищные белые зубы. Угольщик тяжело и прерывисто дышал, его рука настойчиво проникала все глубже, раздвигая ее инстинктивно сжатые ноги. Соня открыла рот, чтобы закричать, но страх парализовал ее, и она не смогла издать ни единого звука. К тому же Марио свободной рукой зажал ей рот.

— Будь умницей, — сверкая своими зубами, прошептал он. — Я не сделаю тебе ничего плохого.

Соне вспомнился маленький скворец со сломанным крылышком, которого она нашла весной на кусте бузины. Осторожно сняв его с ветви, она почувствовала, как бьется у нее в руке маленькое сердечко. Сейчас она сама была похожа на того беспомощного скворца, ее сердце отчаянно колотилось в руках черного человека, лицо которого было искажено звериной страстью.

— Будь умницей, — хрипло твердил он, — обещаю больше не щипать тебя за попку.

Вдруг появилась мать. Соня увидела ее за спиной угольщика.

— Я не сделал ничего плохого, — залепетал Марио, с испугом глядя на синьору Бамбину. — Клянусь, синьора!

Он стоял, весь сжавшись, с полурасстегнутыми штанами, и синьора Бамбина, окинув его грозным взглядом, сказала:

— Ты у меня за это в тюрьму пойдешь.

Угольщик застегнул дрожащими пальцами штаны и бросился наутек. Соня закрыла глаза. Она надеялась, что все это — только сон, вот сейчас она проснется, и страшное видение исчезнет.

— С этой девочкой у нас никогда не будет покоя, — как всегда безапелляционно сказала мать. — Мужчины липнут к ней, точно мухи, будто она медом обмазана.

Отец, снимавший в эту минуту ботинки, удивленно обернулся к жене.

— Ты это серьезно? — спросил он.

— Еще как серьезно. А ты сам не видишь, что ли?

— Что я должен видеть? — спросил отец, массируя натруженные ноги.

— Как что? — Мать наклонилась к нему и, понизив голос, медленно произнесла: — Девочка горячая, очень горячая.

— Какую ты чушь порешь! — возмутился отец и даже стукнул кулаком по краю кровати. — Как можно говорить о шестилетней девочке, что она горячая или холодная? Слава богу, что она успела вина хлебнуть и опьянела. Надеюсь, и не вспомнит завтра об этом случае.

Сонина кровать стояла как раз напротив двери в родительскую спальню, в комнатушке, служившей одновременно детской и кладовой. Затаив дыхание, она прислушалась к разговору родителей. Сразу же всплыл в памяти подвал, прохладный вкус вина, которое совсем даже не было пьяным, звериная морда черного человека, строгое и отчужденное лицо матери, ее пытливый, быстро брошенный взгляд и резкий, как удар хлыста, окрик:

— Юбку одерни, бесстыдница!

От этого окрика Соня попыталась подняться, но у нее закружилась голова, заломило тело, словно вдруг налившееся свинцом. Ее начало тошнить, но мать уже не видела этого, она теснила к двери угольщика, который рядом с ней казался жалким карликом. Потом Соня почувствовала, как ее поднимает на руки отец и несет наверх, в комнату. Мать была уже там, она раздела Соню, налила в таз теплой воды и вымыла ее хозяйственным мылом, докрасна растерев губкой. Во время этой процедуры в комнате стояла тишина, ни отец, ни мать не проронили ни слова.

— Все она знает и все помнит, — хитро прищурившись, прошептала мать. — Если бы она сама не поманила эту грязную свинью, он ни за что не осмелился бы спуститься за ней в подвал.

— Кто тебе такое сказал?

— Он сам сказал. Марио.

— И ты поверила? Поверила этой скотине? Вспомни, как Соня жаловалась нам на него, как боялась его щипков, а ты… ты только смеялась! — не сдержался обычно кроткий Тонино.

— А я тебе говорю, что девочка горячая, когда я их застукала, она лежала тихо, даже не пикнула.

— Разве ты не понимаешь, что она испугалась? Я как увидел ее лицо, сразу вспомнил учителя Маццони. Двадцать пятого апреля, во время восстания, когда партизаны выволокли его из дому, он тоже не сопротивлялся и был похож на затравленного зверька.

На этот раз Соня не все уловила из сказанного родителями, некоторые слова она не разобрала, но, по крайней мере, в одном не могла не согласиться с матерью: она горячая, очень горячая. Горячая настолько, что голова у нее пылает и раскалывается.

— Держи язык за зубами, — потребовала мать. — Грязное белье на людях не стирают.

— А угольщик? — спросил отец. — Ему что же, с рук это сойдет?

— Не волнуйся, он за все заплатит, — пообещала мать, — об этом уж я позабочусь.

Соня почувствовала, что ее тело, став чужим и тяжелым, начинает проваливаться, соскальзывает в какую-то густую, липкую жижу, и одновременно перед глазами возникает сияющий солнечный свет, а в этом свете — Лоредана. Она садится на каменную ступеньку, аккуратно расправляя яркое отутюженное платье, и по ее плечам струятся белокурые расчесанные локоны. Девочка наклоняется к своей кукле, а рядом стоит ее мать и ласково протягивает ей конфету. Потом солнечный свет вдруг сжимается до размера дверного проема, и Соня рвется к нему из черной глубины угольной лавки, но Марио грубо хватает ее за горло и начинает душить. Соня задыхается, хочет крикнуть, но не может выдавить из себя ни звука.

У Сони была высокая температура, она бредила. Пришел врач и прописал хинин и питье с лимоном. Двое суток она блуждала по темным лабиринтам своих кошмаров, а на третий день к ней вернулось сознание. Разбудил ее удар грома. Она открыла глаза и увидела, как ветер треплет на распахнутом окне занавеску. В темно-синем небе вспыхивали молнии, и следом раздавались оглушительные громовые раскаты. Соня с наслаждением вдохнула свежий воздух, пахнущий мокрым камнем и мокрой землей. Зазвенел, подходя к остановке, последний вечерний трамвай, и было слышно, как он рассекает потоки воды. Соня приподнялась и увидела в открытую дверь отца, сидящего на постели с книгой в руке. Он словно почувствовал Сонин взгляд и поднял глаза от книги. Мать перед зеркалом мазала лицо кремом. Длинная ночная рубашка голубого цвета с крылышками вместо рукавов придавала ей мирный, даже женственный вид. Соне только, как всегда, неприятно было смотреть на ее торчащий живот.