Анна Дэвис - Королева туфель

И вот он здесь, за стойкой бара, вместе с Кислингом попивает Remy Martin. Лоран, одноглазый бармен, обладатель ордена Мужества, наливал артистам рюмку за рюмкой в крохотные стаканчики в виде наперстков, поставив бутылку на барную стойку. Войдя в бар, Кэмби нахально ущипнул ее за зад, но теперь был полностью поглощен разговором с Кислингом и не обращал на Лулу никакого внимания.

Она закусила губу и нетерпеливо отстукивала ритм по полу. И как только этот ублюдок может все время сидеть, повернувшись к ней спиной? Что он о себе возомнил? Неужели думает, что она — какое-то мелкое ничтожество, которое можно выбросить, когда взбредет в голову? Нет, с ней этот номер не пройдет, Лулу этого не потерпит!

— Потерянная любовь? — Марсель взглянул на список песен, который она небрежно нацарапала для него.

— Черт возьми, ты прав, — пробормотала Лулу. А затем громко провозгласила для всех собравшихся: — А сейчас я спою песню для тех, кто любил не заслуживающих любви. Кому однажды повстречалась на пути подлая, бесчестная, отвратительная свинья…

Готовясь петь, она посмотрела в другой конец бара, отыскала свою лучшую подругу Женевьеву, та выглядела, как всегда, блистательно, на этот раз красовалась в изумрудном платье. Отсюда Лулу не могла разглядеть туфли, но они наверняка точно соответствовали наряду. Женевьева всегда одевалась безупречно, даже если собиралась провести день в одиночестве, дома. Лулу, чей стиль был ярким, но несколько легкомысленным и порой небрежным, притягивал эстетизм подруги. Но порой ей хотелось хоть разок увидеть Женевьеву одетой неряшливо. Женевьеве было просто необходимо, чтобы ее нерушимый мир основательно встряхнули и окружающие смогли, наконец, разглядеть его несовершенство.

— Это на самом деле невероятная женщина, — воскликнул Беттерсон. — Вы только посмотрите, какие у нее глаза… Словно она повидала все, что возможно в этом мире, все успела пережить и перечувствовать. Теперь это отражается в ее удивительном взгляде, в этих разбивающих сердца глазах.

Женевьева обернулась, чтобы взглянуть на Лулу, стоящую у рояля. Она с трудом могла разглядеть пронзительный взгляд густо накрашенных глаз — комната тонула в густых клубах сигаретного дыма. Но Беттерсон, несомненно, прав. В ней есть нечто особенное. Что-то необычное. Некая изюминка, которая заставляет мужчин рисовать ее портреты, создавать ее скульптуры, писать о ней романы. У всех захватывало дух, когда Лулу пела «Потерянную любовь». Даже у Жанин, железной барменши со шрамом и сломанным носом. Даже крошечный пудель Лорана, лизавший пролитый напиток на полу, замер, прислушиваясь к ее голосу. Женевьева вдруг ощутила укол ревности.

— Вас не удивляет, как она принимает собственную боль и обращает ее в нечто совершенное и изысканное? — заметил Беттерсон. — Именно это должны отображать в своих романах писатели, но большинство из них сдержанно наблюдает за проходящей мимо жизнью. Особенно писатели-романисты. Сейчас это настоящий бич литературы.

— В самом деле… — Женевьева изо всех сил пыталась унять ревность, выдавить ее из своего сознания.

— От некоторых книг так и веет холодом, они напоминают коллекцию бабочек, — продолжал Беттерсон. — Множество мертвых, красивых, безжизненных созданий, приколотых булавками к белой бумаге. Возможно, именно поэтому я стал поэтом, а не писателем-романистом. Я — страстная натура.

— Что касается писательства, — начала Женевьева, и ее голос прозвучал притворно весело, — я размышляла о названии для журнала. Что вы скажете о «Галерее»?

— Какой галерее? — Беттерсон все еще пристально разглядывал Лулу. — Кто-то обязательно должен запечатлеть ее образ в современной литературе. Она заслуживает, чтобы ее сделали бессмертной, даже если это окажется одна из безжизненных, сухих книг.

— Она вовсе не прячет свой неповторимый свет. Ведь это Лулу с Монпарнаса! Она бессмертна!

— Ничто не вечно под луной, милая, — заметил Беттерсон, — и прежде всего я.

Женевьева изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

— Да, да, вам осталось пять лет жизни, мы все помним об этом. Я пытаюсь предложить название для нашего совместного проекта. Название «Галерея» придаст ему благородный лоск, вы так не думаете? Сразу станет понятно, что несет в себе журнал.

Воздух взорвался аплодисментами. Лулу закончила петь. Аплодисменты не смолкали, и Беттерсон восхищенно присвистнул. Из дальнего конца бара кто-то бросил розу. Лулу подняла ее, оторвала один лепесток и съела его. Лепестки были алыми, как ее губы.

— И еще кое-что, Норман… Вы посмотрели тетрадь с моими стихами?

Беттерсон развернулся, вероятно, для того, чтобы посмотреть, кто бросил розу.

— Эй, вы только посмотрите, кто здесь! Идите к нам, старый пройдоха!

Женевьева абсолютно не разделяла его воодушевления. Вместо этого она взглянула на барную стойку, где Кэмби что-то демонстрировал Кислингу при помощи вилки и винной пробки.

Стоя у рояля, Лулу съела второй лепесток.

— Вы не принесете мне выпить, Лоран? Мой друг у стойки заплатит. Тот парень, который размахивает ножами и слишком много мнит о своей персоне.

Герой войны моргнул в знак согласия своим единственным глазом.

— «Девушка из Клермона»? — спросил Марсель.

— Нет, я сыта по горло этой песенкой. Больше не желаю ее петь.

От барной стойки передали стакан, он переходил из рук в руки, пока не добрался до Лулу. Она подняла его, разглядывая на свет, и недовольно посмотрела на круглую темно-бордовую ягоду, плавающую в янтарной жидкости.

— Разве я просила вишню? — крикнула Лорану.

— Это заказал для вас джентльмен, — ответил бармен.

— Кэмби далеко до джентльмена.

— Нет, не он. Джентльмен, который сидит вон там. — Лоран указал в другой конец зала.

Норман Беттерсон поднял бокал в знак приветствия.

— Да здравствует Франция с ее картофелем фри!

Лулу выловила вишенку из бокала и принялась высасывать из нее сок до тех пор, пока ее рот не наполнился горячей сладостью бренди, затем бросила косточку в Беттерсона.

— Да здравствует Америка с ее техническим прогрессом!

— Ну, так что я играю? — спросил Марсель. Лулу неторопливо потягивала бренди.

— Дай мне немного подумать. — С отсутствующим видом она принялась жевать еще один лепесток розы, а затем задумчиво взглянула на Беттерсона, человека, о котором никогда особенно не задумывалась. Нечаянно поймала взгляд Женевьевы, в облике подруги сквозило нечто похожее на панику. Она прижала руку к горлу, движения казались резкими и нервными, словно она безумно желала бежать отсюда. Но зал был переполнен, почти не осталось свободного места, за исключением узкого прохода к дверям.