Анна Матвеева - Небеса

"Марианна Степановна обязательно сделает вам "Звезду", — улыбчиво заверила меня соседка. Зал тем временем развлекался следующим образом: закрыв глаза и раскачиваясь, люди хором выкрикивали бессмысленные стишки. Мама старалась вместе со всеми, раскрасневшись от гордости сопричастия. Во время одного из самых сильных раскачиваний я успела увидеть лицо сестры — с закрытыми глазами Сашенька произносила строки, не то угадывая их, не то произвольно подбирая слова.

Последний вариант казался вполне реальным — в строках ведь не было даже самого примитивного смысла, и запомнить их было просто невозможно. Это хоровое чтение продолжалось довольно долго, и я успела уловить некоторые повторы: создавая строки, мадам охотно использовала словечки «майтрейя», "шамбала", «махатма»…

Из памяти, как из засоренной трубы, поднимались остаточные, давно смытые в канализацию знания.

…Слушатели твердили строки, впадая в полутрансовое состояние: позади меня кто-то громко застонал. Теперь я боялась посмотреть на маму, боялась увидеть в ней одержимость, которой были пропитаны космейцы. Вот почему я вцепилась взглядом в Бугрову, а она, увидев это, самодовольно усмехнулась. Решила, по всей видимости, что меня зацепили ее духовные прорывы.

Народ стонал массово, а вот из маминого кресла не доносилось ни звука. Я все еще боялась посмотреть на нее, но тишина по соседству звучала тревожно — и поэтому я все-таки повернула голову.

Мама была в глубоком обмороке.

"Мамочка, мама", — я затрясла ее руку, испугавшись не на шутку, но мамина голова безжизненно лежала на груди. Сашенька не обращала на нас никакого внимания, влюбленно глядя на сцену. Я закричала:

"Человеку плохо, помогите!"

Бугрова закрыла рот, прекратив чтение строк, и зал тут же стих, впрочем, отдельные инерционные вскрики продолжались.

"Человеку хорошо! — сказала мадам, внимательно вглядевшись в мамино лицо. — Человек путешествует по орбите и вскоре вернется к нам!"

К моему удивлению, после этих слов мама действительно вернулась испуганно взглянула вверх и, ужалившись беспощадно-мертвенным светом лампы, зажмурила глаза — вполне осознанно.

"Вот видите! — снизошла Бугрова. — Такой результат может быть только у тех, кто правильно читает строки!"

Я не сводила глаз с мамы — она пришла в себя и смотрела на мадам с видом смущенной благодарности.

На самом деле, сознание в этом зале можно было потерять и без всяких строк — духота такая, что я согласилась бы на кислородную маску. И еще я чувствовала странную ревность.

В самом деле, почему и мама, и Сашенька, и прочие тетушки-дядюшки, сидевшие в этом зале так плотно и долго, что вполне могли бы высидеть каждый по птенцу, почему они были так явственно открыты для чудесного воздействия строк, и только меня эта рифмованная религия не затрагивала ни малейшим образом? Арифметика большинства играла со мной старую шутку: ведь если я одна из всех не чувствую волнения — так, может, это я ущербная? А все остальные и в самом деле ощущают целительное действие «Космеи»?

Бугрова заунывно-буратиньим голоском рассказывала о новейших строках, созданных ею в результате вчерашнего контакта с Великим Учителем. Этими строками можно лечить гинекологические заболевания, астму и онкологию запишите, пожалуйста! Все послушно, по-школьничьи, шелестели страничками, щелкали авторучками… Мама с сестрой тоже вписывали в припасенные заранее тетрадочки очередные строчки, я украдкой глядела на часы.

Наконец Марианна Степановна с явным сожалением глянула на часы:

"Сегодняшняя лекция заканчивается, но не заканчивается «Космея»! И я прошу подойти ко мне вот вас, да-да, вас, побывавшую сегодня на орбите!"

Степановна указала рукой на маму и поощрительно улыбнулась Сашеньке. Я хотела подойти вместе с ними: вдруг маме снова станет «хорошо»? Но мадам покачала головой, отсекая меня от мамы и сестрицы.

Пришлось дожидаться за дверью.

ГЛАВА 14. ПЕТРУШКА

Дверь к спасительным орбитам захлопнулась навсегда. После огромной статьи о «Космее» мама перестала со мной разговаривать и даже в мою сторону не смотрела. Это притом, что Вера сильно выправила текст и убрала из него мало-мальски обидные словечки в адрес «Космеи».

Чем дальше, тем больше Вера становилась похожей на человека, но временами ее по-прежнему заносило. Зубов объяснял эти перемены диким скандалом, случившимся в епархии: он пробудил в Вере охотничьи инстинкты. Вера не разъясняла своей роли в этой истории, но молчала о ней выразительнее любых слов.

Впрочем, в словах недостатка не было: что депутат Зубов, что священник Артемийтолковали этот сюжет, а я, развесив уши, как бассет-хаунд, каждого слушала, и верила каждому. Днем Артем горячо уверял, что владыку Сергия оклеветали, а вечером Зубов, усмехаясь, говорил — здесь все правда, и ничего, кроме правды, и может быть, правда еще не вся. "В итальянском языке, — рассказывал Зубов, — слово «правда» употребляется только с определенным артиклем — "la verita". А слово «ложь» сопровождается артиклем неопределенным — "una buggia". Не означает ли это, что лжей в мире много, и только правда — одна?" — спрашивал меня Антиной Николаевич…

Я млела, вся как старый толстовский дуб, преображенная лучами его обаяния. Я так очаровалась, что не замечала ничего вокруг, и звонок Лапочкина застиг меня будто на месте преступления. Преступно — взять да и забыть, что сестра твоя на сносях.

Мы как раз обсуждали историю падения епископа. Уже отзаседала выездная комиссия Священного Синода, и теперь церковный Николаевск ждал решения: Вера каждый день звонила в приемную епархиального управления.

…Вера давно ушла домой, и Зубов вальяжно развалился в ее крутящемся кресле и ковырял в зубах разогнутой скрепкой. Странно, ему шли даже такие вульгарные повадки — в мире не было ни одной вещи, которая не подошла бы Антиною Николаевичу. Депутат говорил о владыке охотно и много, хотя обычно он так часто менял настроения, что в другом человеке это непременно раздражало бы. А Зубову, ему было можно все.

"Антиной Николаевич, вы же верующий человек, — упрекнула я депутата. Я слышала, вы даже ходите в храм, на Трансмаш, верно?"

Зубов потемнел лицом и выкинул скрепку в урну. Я тут же решила вытащить ее оттуда и сохранить.

"Ты много знаешь, дорогая. При этом ты не знаешь ничего. Как человек, максимально удаленный от духовных поисков — несмотря на все твои трогательные истории о танатофобии, ты заслуживаешь доверия с моей стороны".

Депутат придвинулся ближе — не ко мне, к столу.