Джуди Кэролайн - Мэгги и Джастина

— Как? — только и смог оторопело спросить он. — Джастина, неужели ты покидаешь меня?

— Да, — грустно ответила она. — Я думаю, что ты вполне будешь удовлетворен игрой Констанции Шерард. Думаю, что она сможет воплотить на сцене этот персонаж.

— Но ведь в этой пьесе есть роль и для тебя, — начал уговаривать ее Клайд. — Тебе совершенно нет необходимости бросать все только из-за того, что в новой пьесе молодая актриса будет играть роль юной девственницы.

Джастина не удержалась от смеха.

— Интересно, в какой же роли ты видишь меня? Уж не должна ли я играть эту несчастную фермершу, которая с утра до ночи присматривает за коровами?

Клайд, который, очевидно, пытался сделать хорошую мину при плохой игре, тут же принялся расписывать Джастине прелести этой роли.

— Это совсем не однозначная роль, — говорил он, — ты не должна рисовать ее черно-белыми красками. С твоим талантом ты сможешь сделать из этой властной, пожилой особы женщину трагического склада. Мы даже вместе сможем придумать предысторию ее жизни. Почему она осталась одна, ну и так далее, ты понимаешь, о чем я говорю.

— Интересно, кто это мы? — полюбопытствовала Джастина.

— Ты, я и мистер Ролсон. Он талантливый автор. Его пьеса понравилась мне сразу же, как только я прочел рукопись. Думаю, что со временем из него получится хороший драматург. В его пьесах есть настоящий накал и драматический сюжет.

Джастина фыркнула:

— А по-моему, все это чушь, не заслуживающая внимания. Ты слишком переоцениваешь возможности этого молодого человека. Я читала его пьесу, и меня она совершенно не впечатлила.

Вот тут Джастина лукавила. Хотя пьеса ей действительно не понравилась, она не могла не признаться себе в том, что у ее автора есть талант. Дело было не в Ролсоне, дело было в сюжете. Джастина не стала бы играть главную роль в этой пьесе, даже если бы Клайд не встретил Констанцию Шерард и не предложил работу ей. Вся эта история слишком напоминала Джастине о ее матери. А потому она никогда бы не смогла заставить себя повторить жизнь Мэгги еще раз, пусть даже на сцене.

Клайд ничего не знал об этом. Джастина не считала нужным что-то объяснять. К тому же, поскольку в дело вмешались любовные капризы самого Клайда, не было смысла вообще что-то объяснять. Все было совершенно очевидно. То, что Джастина не станет больше играть в его спектаклях, стало ясно каждому рабочему сцены после того, как Клайд объявил о выборе на главную роль Констанции. Это был слишком откровенный вызов, на который мог последовать только единственный ответ. И все жалкие попытки Клайда оправдаться и каким-либо образом удержать Джастину в труппе, не имели ни малейшего смысла. Знал он об этом или нет, уже не имело ни малейшего значения. Джастина твердо решила уйти. А поскольку Джастина была слишком самолюбива, она не могла уйти в другой театр. Она могла просто покинуть сцену, не давая никаких клятв и обещаний.

Ее разговор с Клайдом продлился недолго. Он еще пытался что-то сказать, но она довольно холодно сообщила ему о том, что ее решение окончательно, попросила больше не звонить и, в случае необходимости, обращаться только письменно. После этого Джастина положила трубку и устало откинулась на спинку кресла.

Только после этого она почувствовала, как в ее жизни начинает что-то меняться. До этого огромный поток времени катился медленно и неспешно. Ночи и дни наплывали, откатывались в непрерывном однообразном движении, словно прилив и отлив безбрежного моря. Проходили недели и месяцы — проходили и начинались снова. Череда дней ощущалась как один-единственный день.

Это был бесконечный безмолвный день, различаемый лишь ритмом света и тени. Казалось, только смена дня и ночи порождает размеренный ритм жизни. Этот маятник раскачивался мерно и тяжко. Эти медлительные колебания поглощали все существо Джастины, остальное казалось ей только снами, только обрывками снов, мутных, дрожащих. Последние месяцы Джастина провела словно в полумраке. Какой-то водоворот, какая-то пляска ее жизни проходила вокруг, а она была вне этого движения, она оставалась будто в центре водоворота, в огромном едином дне, который вечно возобновлялся, неизменный, всегда один и тот же. Вырисовывался хоровод дней, подававших друг другу руки. Но их лица нельзя было различить.

Джастине хотелось разорвать звенья этой невероятной цепи, пусть даже это принесет боль. Но вместе с этой болью она надеялась обрести надежду, надежду на будущее, в котором не будет этого однообразия, этой тягостной, давящей пустоты, за которой нет будущего.

Джастина все чаще и чаще вспоминала Стэна. Наверное, он был единственным, кто мог бы помочь ей разобраться в этом упорядоченном хаосе. Но Стэна забрал к себе всевышний, который наверняка и сам был неплохо осведомлен о делах земных. Да, после того, как погас этот свет, жизнь Джастины превратилась в бесконечную вереницу рельсов, заканчивающихся тупиком.

Джастина сидела так долго, что не заметила, как за окном особняка на Парк-Лейн сгустилась тьма. И хотя это был теплый весенний вечер, на душе у Джастины отнюдь не полегчало.

Во тьме вдруг запели колокола. Это звонили в церкви Святого Мартина. Медленные, задумчивые звуки. В млевшем от тепла воздухе они проходили приглушенной поступью, как шаги по мху. Джастина почувствовала, как чудесная музыка стала вливаться в нее, словно струя жизни. Это было как будто напоминание ей о Стэне. Вечер озарился этими звуками, воздух стал мягким, зыбучим, как песок.

Колокола перекликались тягуче и чуть грустно, ласковые, спокойные. Казалось, что над Джастиной в темном воздухе проходят широкие сгущенные волны.

Все три колокола продолжали мерно звонить — наверное, завтра какой-то праздник. Джастина, прислушиваясь к ним, думала о своих горестях, прошлых и настоящих, и о том, что будет с ней после сегодняшнего вечера. Стэн, милый Стэн, как мне не хватает тебя. Нам с тобой никогда не было скучно, наша любовь с тобой была почти идеальной. Для нее не было невозможного. Только тебе я могла рассказать все, что меня волновало. Только ты мог меня понять и не осуждал. Ты всегда умел выслушать меня так, что я готова была рассказать тебе все до самой последней детали. Как ты там однажды сказал? Я голос твоей совести, Джастина О'Нил. Интересно, что бы ты сказал сейчас, голос моей совести. Наверное, ты стал бы уговаривать меня не делать глупостей, не торопиться с выводами, продолжать свою театральную карьеру и, конечно же, смиренно принимать все, что достается мне на долю. Стэн, мой дорогой Стэн, ты всегда знал, как мне больно, как тяжело. Наверное, я сама столько о себе не знала, сколько знал обо мне ты. Ты чувствовал сердцем, что происходит со мной.