Ольга Тартынская - Хотеть не вредно!

— А вчера твою любовь по телеку показывали!

Совершенно далекая от того, что происходит в телевизионном мире, я заинтересовалась:

— Кого же это?

— Дина Рида, — ответил довольный Витька. — Он пел какие-то песни, да так много! Всех распугал своим козлиным голосом.

Я понимала, что он дразнит нарочно, но не сдержалась и вскипела:

— Это у Дина-то козлиный голос? Да ты на себя посмотри!

И понеслось! Кончилось тем, что я потрепала изрядно блондинистый чуб Витьки и добросовестно оттаскала его за уши. Мальчишки наблюдали нашу дуэль с улыбочками, только Сашка почему-то грустил. Я же немного взбодрилась после такой разминки.

Нам было велено копать канаву от забора и до обеда. Работали мы споро, управились за два часа. Побесились, конечно, не без этого. Началось с того, что Борис нечаянно обсыпал меня землей. Я с упреком взглянула на него. Он виновато улыбнулся и почему-то сразу перевел взгляд на Сашку. Тот сиял, глядя на нас. Видно, настроение у него приподнялось, так как он стал бросаться землей направо и налево.

Странно как-то все. Очень жаль, что нельзя знать чужие мысли! Вот если бы можно было как-то подключаться к тем, кто тебя страшно интересует, и читать их мысли! Ведь интересно, что сейчас думает Борис, ковыряясь в земле. Он только что отобрал у меня лопату. Лопат не хватает, мы работаем с передышками, по очереди. Я схватила первую попавшуюся, Борис стал ее искать. И тут Сашка, жмурясь от удовольствия, сообщил ему, что лопата у меня. Боря только вопросительно взглянул, и я тут же безропотно протянула ему инструмент.

В одну из пауз Борис вдруг подошел ко мне. Я испугалась и стала озираться по сторонам. Слава Богу, Сашка увлекся конфетами, осуществляет дележку. Он надоел мне своими выразительными взглядами.

— Тебе Студент ничего не говорил? — спросил Борис.

— Нет, — сразу ответила я, не уточняя. — А должен был?

— Ну, мы договаривались вчера печатать фотографии, и не получилось. У него дома неприятности.

Как же мне сразу стало легко! Не от того, что у Сашки неприятности, конечно, а от того, что все прояснилось, наконец. Они не забыли и не проигнорировали меня. Просто неприятности!

Да, а какие неприятности? Я спросила об этом Борю.

— Он сам тебе расскажет потом.

Да, он расскажет! Что, я его не знаю?

— Ты мне дашь пленки, где мы с Маратом? Я отпечатаю и отдам, — попросил Борис. Глаза его при этом были теплые и родные, как тогда, когда он провожал меня с репетиции.

— Конечно, — ответила я. И про себя добавила: все, что ты хочешь.

— Ой, ты моя-то! — услышала я Сашкин голос.

Это он нас засек и пытается поддразнить. В Забайкалье словами "Ты моя-то" или просто "Моя-то" выражают ласку, нежность, любовь. Вот Сашка и озвучил якобы кого-то из нас. Я зло посмотрела на него и отошла от Бориса подальше. Зилов проводил меня хорошим взглядом.

Еще немного и я спросила бы, показывал Боря мое письмо кому-нибудь или нет. Теперь это трудно будет сделать, а неизвестность продолжает мучить.

Вечером мы еще сходили в кино с Любкой и Таней Вологдиной. Я ненавязчиво, как бы между прочим, попыталась узнать у Любки, не видела ли она вечером мальчишек после их выступления в школе. Оказалось, что не только видела, но и просидела с ними допоздна на лавочке у подъезда, пока ее не позвала мать.

— Знаешь, у Колобоши такое настроение ужасное было! Вы можете себе представить Колобошу в плохом настроении?

— Да уж, на него не похоже, — ответила Таня.

— А что случилось? — невинно спросила я.

— Ну, ты же знаешь, что они вдвоем с матерью живут. Она попивает основательно. Вот вчера привела кого-то и напилась с ним. Ну и так далее.

Я знала, что мать у Сашки работает в торговле, сидела когда-то за растрату. Сашка не любил говорить о домашних делах. Теперь все встало на свои места, и обиды, как ни бывало. Наоборот, сочувствие и какая-то пронзительная жалость.

Оставался еще один вопрос, который следовало выяснить, иначе я спокойно спать не смогу. На следующий день, когда мы пришли в школу, я решилась. Написала Боре записку, в которой поставила вопрос: выдал он меня или нет. Любка, сидевшая рядом, весьма заинтересовалась нашей перепиской.

Борис ответил просто: он сдержал слово и никому не показывал моего письма. "Не Студент ли что сказал?" — опять был вопрос. Сашка, сидевший передо мной, будто почуял: стал оглядываться, вертеться. Борис что-то написал ему, потом они оба уставились на меня с какими-то, как мне показалось, глумливыми улыбочками. Я бесилась и волновалась, а Любка пыталась понять, что происходит. Я в двух словах ей объяснила. Подруга притихла.

Пока я бомбардировала пацанов своими гневными записками, Люба сидела, уткнувшись носом в парту. Ничего толком не выяснив и нарвавшись на наглые взгляды все припомнившего Бориса, я утихомирилась. Вот тогда Любка вдруг тихо пропищала:

— Это я сказала.

Я даже не сразу поняла, о чем она.

— Что?

— Это я рассказала мальчишкам, что ты ревела в лесу, — повторила Любка, не поднимая головы. Она даже пригнулась к парте, будто ожидала, что я долбану ее по башке.

Следовало бы. Я сидела, ошарашенная этим известием, и не знала, плакать мне или смеяться. Посмотрев на совершенно убитую Любку, сказала:

— Ну и фиг с ними!

Любка подняла на меня полные слез глаза и спросила:

— Ты, правда, не сердишься?

— Забыли!

Это было непросто, но я постаралась ее простить.

Впрочем, на нас накатывали события, связанные с завершением школьного образования, они вытеснили все остальное.

Последние уроки проходили так обыденно, что даже пугало. Я пыталась себя настроить: вот сегодня мы еще ученики, завтра все, выпускники. Но ничего не чувствовала при этом. Небо не падало на землю, а земля не раскалывалась под ногами. Все были обычные, вредные, скучные.

Только Любка Соколова вскрикивала вдруг посреди тишины урока:

— Осталось всего три урока в жизни!.. Остался последний урок, господа! Осталось пять минут!

Я стала оглядываться по сторонам, рассматривать одноклассников, чтобы запомнить их такими, какие они сейчас. Витька Черепанов глазеет в окно, совершенно погруженный в процесс. Шурик Ильченко в задумчивости чешет кончик длинного носа. Танька Лоншакова с недовольной гримасой разглядывает в зеркальце какой-то прыщик на лице. Ольга Яковлева что-то строчит на листочке бумаги, скорее всего записку кому-то. Гришка Медведев тянет за хвост Ольгу Тушину. Она сердится, трясет головой, оборачивается. Гришка улыбается, страшно довольный. Сережка Истомин методично пихает в бок соседа по парте. Антипова заботливо поправляет свой черный фартук. Сашка Колобков дремлет, положив голову на вытянутые руки. Мараша, как всегда, чему-то широко улыбается. Борис… А Борис смотрит на меня серьезно и грустно. Может, он тоже думает о предстоящей разлуке, о том, что нас ожидает в жизни? И жалеет о неслучившемся?