Двухколесное счастье (СИ) - Рыбкина Изольда

***

- Спасибо вам большое! – искренне благодарю молодую женщину, когда слышу от неё рассказ о том, как мы с Давидом поступили в больницу, и, поняв, что именно о ней говорили медсестры как о моей родственнице. – Но где Давид? – по поведению тети Анаит чувствую, что самого страшного не случилось.

- Он в реанимации, - после небольшой паузы, словно собираясь с духом, произносит она. – Поступил еще в сознании, врачи говорят, что всё время спрашивал о тебе. Видимо, на адреналине держался. Боялся, что ты … умерла… - девушка делает очередной вдох. – А когда ему сказали, что ты просто без сознания, и с тобой всё хорошо, он отключился.

- Анаит, что с ним? – мой голос дрожит, слова проговариваются шепотом, сквозь сжатое спазмом горло.

Тётя отвечает не сразу. Слова ей тоже даются с трудом.

- У него множественные переломы и травмы… - она всё-таки не может сдержать слез. – Подушки безопасности спасли его… Не понимаю, как это могло случиться с Давидом… Он ведь очень аккуратный водитель…

Слёзы застилают и мои глаза. Это я виновата! Я его отвлекала своими претензиями! Своими глупыми упреками и выяснениями!

Когда я переодеваюсь и пишу отказ от госпитализации, мы идём с Анаит на улицу. Здесь небольшой парк со скамейками. Погода, на редкость, теплая для ноября. Под большим раскидистым деревом с почти облетевшей листвой садимся, чтобы еще поговорить.

Я не спешу домой. Оказалось, Анаит сразу же позвонила моей бабушке и успокоила её, что со мной всё в порядке. А я, как только взяла у неё свой телефон, еще раз развеяла все сомнения по поводу своего самочувствия. Теперь для меня самое главное – Давид. Он где-то здесь, в стенах этого большого пятиэтажного здания. Да, он без сознания, но здесь. И я хочу быть рядом…

- Анаит, - обращаюсь к девушке, которая практически сразу попросила меня называть её именно так и на «ты», - может, тебе нужно пойти к семье? Они не будут против того, что ты со мной сейчас?

- Может и будут, а может и нет, - хмыкает она. – Никогда не угадаешь, что понравится кому-то, а что – нет. Я устала постоянно думать и взвешивать свои поступки на весах мнения моих родственников.

- Странно, мне показалось, что в вашей семье очень дорожат традициями и устоями, - это я так тонко намекнула, что у Анаит вообще нет права голоса в её семье.

- Да, тебе не показалось… - с грустью соглашается. – Понимаешь, наша семья переехала в Россию очень давно, еще до моего рождения. Дедушка Самвел сначала учился в Союзе в мединституте, а по окончании приехал сюда с бабушкой и маленьким Ашотом, моим братом и отцом Давида, по распределению. Они жили здесь в армянском районе, - видит моё недоумение. – Да, в Измайловск часто присылали армян, у которых уже были семьи, и давали квартиры в одном строящемся районе. Так и возникло там своеобразное армянское поселение. Мы даже в школу ходили, где процентов восемьдесят учеников были армяне.

- Постой, вроде бы бабушка говорила, что есть такой район – «Арарат». Но это название знают только местные, официально оно нигде не записано.

- Да, именно. Это и есть тот район, где выросли мы с Давидом и Каринэ. Ты, наверное, заметила, что у нас даже акцент есть, в отличие от Лали?

- Да, Лали говорит по-русски очень чисто.

- Это потому что, к её рождению мы переехали в тот дом, где ты уже была. Лали росла в другой среде, ходила в русскую школу. А мы нормально русский начали учить только когда пошли в первый класс.

- Вам очень повезло – большая семья, в которой всегда помогут и поддержат… - мне вспомнилось мое детство. – Я долгое время была единственным ребенком в семье. У нас с младшей сестрой разница почти 10 лет, и мне всегда не хватало общения: родители были сначала заняты работой, а я жила у бабушки. После рождения Арины всё внимание было на ней и её здоровье. Сестра с детства была слабенькой, болезненной, и папа с мамой как будто забыли о том, что у них есть еще я. Вспомнили они обо мне, когда у меня выявили сахарный диабет в двенадцать лет.

Я не заметила, как разоткровенничалась с этой, по сути, совершенно посторонней девушкой. Наш разговор протекал настолько легко и естественно, что мы совсем забыли о времени и где находимся. Вернулись в реальность мы совершенно неожиданно.

Ко входу в больницу подошел человек в черной мантии и с огромным крестом. Вид священников всегда пугал меня. Впервые я увидела «попа», как назвала тогда его мама, на похоронах дедушки. Плач и ужас происходящего наложились на образ человека с бородой и в странной одежде. Потом я была на Крещении Аринки, и плакала, когда уже другой «поп» окунал мою кричащую крохотную сестренку в большой чан с водой. Я думала, что ей не нравится в той воде: может она слишком холодная, или мужик с бородой чересчур грубо её держит. В общем, второе знакомство также не задалось. А потом начались походы на кладбище, когда родители решили, что я уже достаточно взрослая и готова познакомиться с этой стороной жизни. В общем, там тоже всегда были священники, и они опять ассоциировались с горем, утратой и смертью. Поэтому увидев сейчас церковнослужителя, я впала в ступор, активно начинающий граничить с ужасом.

- Анаит, это же не к Давиду? – дрожащим голосом прошептала, указывая на открывающего двери довольно молодого батюшку.

- Ой, к нему, - почему-то радостно воскликнула тетя и тут же подскочила, ринувшись туда, куда вошел незнакомец.

Пока я плелась следом, меня начало трясти. Анаит почти бежала и, видимо, не замечала моего состояния. Когда мы дошли до входа в реанимацию, то я только успела увидеть, как черная мантия скрылась за дверями «Посторонним вход воспрещен», и грохнулась в обморок.

***

Отвратительный запах заставил сначала отвернуться, а затем только открыть глаза. Надо мной было незнакомое лицо какой-то медсестры, тыкающей мне ватку с нашатырем, а чуть позади – обеспокоенное Анаит.

- Ася, может ты зря отказалась от госпитализации? – спросила тетя Давида. – Ты сознание потеряла, может у тебя сотрясение…

- Нет, со мной всё хорошо, - быстро отвергла догадки и попыталась занять вертикальное положение. – Как Давид? Что с ним случилось? Почему к нему пошел священник?

Я крутила головой, чтобы понять по лицам, окружившим меня родственников парня, в каком он находится состоянии. Неужели всё так плохо?

- Никаких изменений нет пока, - ответила всё та же Анаит, - а священник – это друг и одноклассник Давида. Ему разрешают проходить в реанимацию. Скоро он выйдет, я вас познакомлю.

Прозвучало, как минимум, странно. Мои сложившиеся годами стереотипы и ассоциации в голове кричали, что я не хочу этого знакомства. Но спокойный и даже немного радостный вид Анаит вселял какую-то надежду и уверенность. Ладно, в конце концов, это ведь не просто «поп», это друг Давида. Попробую так его и воспринимать.

Следующие полчаса прошли в мучительном ожидании. С Анаит мы почти не говорили, потому что были под прицелом грозных глаз мамы и старшей сестры Давида Каринэ. Отец постоянно куда-то уходил, решая какие-то вопросы, но, как я поняла после, все эти проблемы были придуманы лишь с одной целью – занять себя хоть чем-то, чтобы не сойти с ума от неизвестности и отсутствия каких-либо новостей. Наконец, дверь реанимации открылась, и вышел тот, кого мы с Анаит так долго ждали.

Среднего роста парень, с не очень густой светло-русой, как и он сам, бородой. Но главное, что привлекло моё внимание – глаза этого человека. Они улыбались. Голубые, и добрые, они лучились светом и теплом и как будто говорили: «Всё будет хорошо».

- Отец Тихон, - подбежала к нему Анаит, протягивая сложенные одну на одну ладошки. Священник быстро перекрестил её всей кистью, а потом положил её поверх ладоней. Анаит наклонилась и… поцеловала его руку! Я впала в ступор. Мне что тоже нужно руки ему целовать? Может, обойдётся? А может, это благодарность за то, что он пришел к Давиду?

Пока я настраивала себя перебороть брезгливость и гордость, чтобы прикоснуться губами к руке незнакомого мужчины, я увидела еще более поразившую меня сцену. Как только Анаит поцеловала руку, этот отец Тихон, обнял её и они поцеловали друг друга в щеку!!!