Без права на слабость - Яна Лари

контуженной черепахи. И на душе отчего-то так спокойно… впервые за последние дни.

У калитки нас дожидается Анжела, фальшивит, напевая какую-то дичь на ломанном английском. Что-то мне подсказывает, её воодушевление не сулит ничего хорошего недавним планам использовать, наконец, скрипку по назначению, а не как зубодробительный снаряд.

– Ну ты посмотри на них! Плетутся две улитки. Вы бы поживее, помощнички – дома работы непочатый край. Плов на плите, перекусите и бегом убирать листву. Нужно успеть до ночи, на завтра дождь передавали.

* Слова из песни "Моя крепость", группы 25/17

Пятьдесят оттенков ненависти

Моё первое знакомство с граблями… пятьдесят оттенков ненависти – от ломоты в спине до лопнувших на ладонях волдырей. Дым от тлеющих куч давно протравил все лёгкие, воспалённые глаза жжёт словно кислотой, порывы ветра леденят взмокший свитер. Работа сделана, а мы с Бедой всё тянем время. Смотрим, как плавно танцуют в сумерках белые клубы и молчим.

– Тимур, – заговариваю тихо, стараясь не спугнуть момент. Уверена, что не стоит даже начинать, но для меня это почему-то важно. Важнее предостережений Иры и собственных претензий.

– М-м-м?

Он прикрывает глаза – расслабленный, такой отрешённый, что я какое-то время кусаю губы, не решаясь продолжить. Ему явно хорошо там, в своих мыслях.

– Чего ты боишься? – он никак не реагирует, лишь незначительно приподнимает бровь, требуя пояснений. – Ты как тот бурсак из «Вия», очертил вокруг себя круг и делаешь всё, чтобы за него никто не переступил. Что ты так тщательно прячешь?

Даже мешковатой толстовке не скрыть, как вмиг напрягаются широкие плечи. Снова я лезу, куда не следует.

– Наверное, как все – берегу свои покой и безмятежность.

Тимур улыбается, но смотрит в сторону. Прячет глаза.

– Врёшь.

И это не провокация, не упрямство, а тихая констатация факта.

– Даже так? И какие будут предположения? – фыркает он, продолжая старательно изображать беспечность.

– Тебя что-то мучает. Возможно из детства. Да нет, точно оттуда. Тебе не хватало заботы, внимания, или может родители постоянно скандалили, или… отец поднимал на вас руку? – последнее предполагаю не без содрогания, полагаясь лишь на свою интуицию.

– Мне жаль, Валерия, – смеётся он, качая головой. Тимур впервые называет меня полным именем, словно нарочно, чтобы отгородиться. – Не знаю, что ты там себе навыдумывала, но придётся тебя разочаровать. Я рос в образцовой семье, примерно такой же невменяемо бесконфликтной как в рекламе майонеза. Регулярно вырезал маме открытки, днями просиживал в отцовском офисе. Чёрт, да меня баловали всей его риэлторской конторой! Можно сказать, я там прошёл инициацию в мужчины, когда вскрыв папин мини-бар, хлебнул всего понемножку и довершил это дело молодецким сном в обнимку со свежим номером плейбоя. Так что не нужно натягивать сову на глобус, приписывая мне несуществующую драму. Я доходчиво объяснил?

– Куда доходчивее. Ты раздавлен родительским разводом.

– Я раздавлен твоей твердолобостью! – дурашливо стучит он согнутым пальцем мне по лбу. – Козлу чтоб быть козлом не нужны причины. Я просто таким родился, Холера.

– Ещё раз так меня назовёшь – покусаю!

–Сначала найди меня, – заразительно улыбается он, растворяясь в дымном облаке.

Мне и правда хочется кинуться следом, заливаясь беспечным смехом, но вместо этого я словно врастаю ногами в землю. К чему всё: попытки понять, оправдать – дань полутора месяцам виртуальной близости? Разве эта наша связь не должна была сгинуть ещё там, в пролеске? Должна была. Но что-то пошло не так, слишком живучей оказалась зараза – её топчут, а она крепчает. Ширится, раздирает, жжётся. Мои к нему чувства кипят таким противоречием, что наворачиваются слезы, будто внутри всё стянуто волдырями.

Опустив плечи, бреду между деревьев никуда конкретно не направляясь, а просто жду, когда буря в груди немного утихнет. Почему он такой? Неужели дело в бывшей девушке? Да нет… Что-то мне подсказывает Беда не из тех слабаков, кто, разочаровавшись в одной поставит крест на всех остальных, но иного объяснения пока на ум просто не приходит.

Тимур подкрадывается бесшумно. Я почему-то даже не вздрагиваю. Улыбаюсь, словно каким-то шестым чувством сумела распознать его близость ещё до момента, когда лёгкий выдох разбился о моё темя, принеся с собой одновременно смятение и восторг. Он тёплыми ладонями закрывает мне глаза – естественно, как если бы всю жизнь так делал, а затем разворачивает лицом к себе и… сердце, прыгнув к самому горлу, стремительно срывается в пятки.

Я целовалась один раз раньше. Виктор бесконечно долго смотрел мне в глаза, и только потом осторожно прикоснулся губами. Но никогда по настоящему как сейчас: чтобы алчно, с надрывом; чтобы яркой молнией сжигало вены, и лёгкие захлёбывались дымной горечью, но не от тлеющей листвы – от золы сомнений.

Я скучала по Беде. Не по шершавым пальцам, не по голосу, не по губам, настойчивость которых пробую впервые, а по тому единственному, с кем мне не страшно быть собой настоящей: растерянной, одинокой, неуверенной. И это так жутко и хорошо сразу, так правильно и беспощадно, что я сдаюсь, даже не сопротивляясь. Инстинктивно обхватываю руками влажную шею, сгорая от слабости подкашивающей ноги.

Наши губы солёные, покрытые пеплом, жадные, торопливые и дыхание им под стать – сбитое, напополам с кашлем от того что ветром приносит завесу ядовитого чада. Тимур рывком расстёгивает свою толстовку, чтобы спрятать мою голову под плотной тканью и уводит подальше, к абрикосовому дереву.

Хорошо, что ему не видно моей улыбки, дурной от жара его мышц и такой нехитрой, но приятной заботы. А ещё, несмотря на несколько часов физической работы, мне нравится, как он пахнет: вечерним туманом, силой, надёжностью.

Только с него наваждение сходит раньше. Тимур отстраняется. Я не пытаюсь удержать, хоть щёку, которой секунду назад касалась хлопковая футболка, холодит неприятная пустота. Навязываться не в моих правилах.

– Вообще-то я вернулся не за тем…

– А зачем же? – шепчу, якобы придирчиво разглядывая носки своих кед. Глупо, но мне теперь стыдно смотреть ему в лицо.

– Чтобы отдать это тебе, – выдыхает он с волнующей хрипотцой, осторожно вынимая руку из кармана толстовки. – В дупле нашёл.

На его ладони бабочка. Обычная крапивница. Правда, в этот момент мне кажется, что ничего удивительнее природа ещё не создавала. Она красиво расправляет красновато-бурые крылья, но почему-то не спешит улететь. Может из-за наступивших сумерек, а может подобно мне – сама не знает, чего хочет.

– Ты