Линда Холман - Шафрановые врата

Он махнул рукой вдоль улицы, указывая на лимонно-желтый «ситроен». Тот был покрыт пылью, на колесах налипла грязь. Даже с небольшого расстояния было видно, что машина довольно долгое время пробыла в воде. Она была ржавая и помятая, кожа откидного верха была дырявая как решето, но в сравнении с другими предложенными мне вариантами этот, пожалуй, вселял надежду. Я последовала за Мустафой и залезла внутрь автомобиля. Здесь все было грязным, повсюду валялись какие-то огрызки. На пассажирское сиденье была брошена старая заплесневелая джеллаба в красно-черную полоску. Наклонившись к открытому окну, я почувствовала какой-то сильный отвратительный запах — сильнее, чем тот, что исходил от джеллабы. В салоне было три сиденья, третье располагалось по центру. Я вспомнила, что видела подобную модель в одном из папиных автомобильных журналов. Как она называлась, с этим странным третьим сиденьем, заставляющим сидящего сзади пассажира ставить ноги между двумя передними креслами?

На полу рядом с задним сиденьем лежала стопка козлиных шкур с остатками уже засохшего мяса, и вся эта куча была облеплена мухами.

Этот «ситроен» назывался «Трефл», «Лист клевера», неожиданно вспомнила я. Он подойдет. Этот автомобиль мне подойдет. Я не хотела показаться слишком озабоченной или слишком воодушевленной.

Азиз подошел и стал рядом со мной.

— О чем вы думаете, мадам? Он вам подходит? — спросил он, впервые заговорив со мной. Его голос был на удивление глубоким как для такого невысокого мужчины, а его французский был лучше, чем у Мустафы.

— У меня два больших чемодана. — Я снова взглянула на шкуры. — Поместятся ли они здесь?

— Мы освободим место, мадам, — сказал Азиз и заговорил с Мустафой на арабском.

— Очень хороший авто, oui, мадам? — спросил Мустафа.

— Да, Мустафа. Да. Я бы хотела, чтобы вы отвезли меня. Вы же сможете отвезти меня прямо в Марракеш?

— Иншаллах! — сказал Мустафа.

Эта фраза — если захочет Аллах! — была мне уже знакома.

Я заметила, что североафриканцы говорили это по любому поводу, шел ли разговор о погоде, еде или здоровье. «Если захочет Аллах», — повторила я про себя, кивая Мустафе. А затем началась обычная игра-спор о цене.

Мы выехали на следующее утро. Азиз втиснулся на заднее сиденье вместе с моими чемоданами. Я не знаю, почему Мустафа не положил их в багажник; когда я жестами предложила ему это сделать, он просто покачал головой и без всяких церемоний запихнул их в заднюю часть салона. И хотя машина была все еще далеко не чистая, он успел убрать все огрызки и привязал шкуры к крыше веревками.

Прежде чем мы выехали, Мустафа и Азиз обошли вокруг автомобиля, благоговейно поглаживая его и что-что бормоча.

— У этого авто уже есть барака, — сказал Азиз. — Оно совершило много поездок. И никаких проблем. У него большая барака.

— Барака? А что это? — спросила я.

— Благословение. Это хороший автомобиль, очень хороший, — сказал Мустафа. Я уже начала думать, что это был весь его запас французских слов. — А я хороший водитель.

— О да, мадам, — сказал Азиз. — Один из лучших. Трудно, очень трудно водить автомобиль, мадам. Очень трудно для мужчины и невозможно для женщины. — Он вытянулся и расправил плечи, но все равно был ниже меня ростом.

Я, знавшая, каково это — чувствовать руль в своих руках, посмотрела на него. И тогда я сжала пальцы в кулаки и спрятала их в складках своей юбки. Я поклялась никогда больше не прикасаться к рулю автомобиля.

Глава 8

Когда мы с Мустафой и Азизом выезжали из Танжера, его белые здания обретали разнообразные оттенки розового и красного в лучах восходящего солнца, и я облегченно вздохнула. Я была на пути в Марракеш. Вот куда я уже добралась!

«Ты столько преодолела, — говорила я себе, глядя в поцарапанное, забрызганное переднее стекло. — Ты сделала это». И я испытала чувство облегчения, но почти сразу же спросила себя, действительно ли я знаю, что делаю, отправляясь в дорогу по незнакомой земле с двумя мужчинами, о которых не знала ничего, кроме того, что у них был автомобиль и они умели его водить. Я доверила свою жизнь неизвестным мне людям, полагаясь лишь на небрежную записку, которую дал Элизабет Панди какой-то незнакомец.

Никто не мог установить, с кем я и где, — за исключением Омара, — и даже хотя Элизабет и ее друзьям было известно, что я собираюсь в Марракеш, я не встретила никого из них, когда мой багаж спускали вниз и я расплачивалась по счету, поэтому я так и не сообщила ей, что наконец-то уезжаю.

И все же… все же… У меня почему-то было, возможно, ошибочное ощущение, что все будет в порядке. Что я буду в порядке и выясню то, что мне нужно. А может быть, это было больше чем просто уверенность — возможно, это была некая новая, неожиданная вера в себя. Разве я не пересекла Атлантический океан, пережила Марсель и левантер в Гибралтарском проливе и смогла нанять этих мужчин, чтобы они довезли меня до пункта назначения? Я, которая никогда не покидала Олбани, которая никогда даже не думала о возможности жить в каком-то незнакомом небезопасном месте?

Когда мы выехали, мужчины разговаривали друг с другом на арабском языке, и я жалела, что не понимаю, о чем они говорят. Они оба были в той же одежде, что и вчера, разве что вместо круглой белой шапочки на бритой голове Азиза сейчас была красная фетровая феска. Он снял сандалии и положил свои босые ноги между Мустафой и мной. Я мельком взглянула на пальцы его ног и вспомнила ступни Этьена, длинные и узкие, с удивительно нежной кожей.

Когда мы выехали из города по ухабистой дороге из щебня, построенной французами, слева от нас возвышались вершины Эр-Рифа, а справа блестел Атлантический океан. С моря дул свежий ободряющий бриз, и из-за раннего часа в воздухе повисла жемчужная дымка, сквозь которую были видны размытые силуэты чаек, парящих низко над водой, — они ловили рыбу себе на завтрак.

По пути нам встретилось несколько автомобилей; они проезжали так близко, что я напрягалась, опасаясь, что машины заденут друг друга боками на этой узкой дороге. Но чаще нам встречались караваны дромадеров, небольших одногорбых верблюдов, которых вели погонщики в длинных одеждах. Животные были нагружены товарами или же на них сидели укутанные с ног до головы, лишь с прорезью для глаз, фигуры, скорее всего женщины. Иногда из складок одеяния женщины выглядывал ребенок. И хотя мы ехали очень медленно, мне хотелось остановиться и как следует рассмотреть проходившие мимо караваны. Я знала, что это невозможно и что мои действия непременно сочтут бесцеремонностью иностранки, и тем не менее у меня просто глаза чесались увидеть больше, чем было дозволено.