Терри Макмиллан - В ожидании счастья

Джинива вышла на порог и встала, уперев руки в бока. Было довольно тепло, но на ней был новый сиреневый спортивный костюм. Очки, кажется, тоже новые. В свои шестьдесят четыре она выглядела лет на пятьдесят: на лице ни морщинки, не старила ее и совершенно седая голова, в прошлом году Бернадин убедила ее больше не выпрямлять и не красить волосы, и теперь они курчавились, как им и положено. Стрижку Джинива сделала короткую. На здоровье она никогда не жаловалась; следила за питанием, много ходила пешком и три раза в неделю посещала бассейн. Практически все время она жила на свежем воздухе, а кроме того, как радостно отметила про себя Бернадин, кто-то наконец научил мать пользоваться косметикой, и Джинива заметно похорошела. Бернадин искренне удивлялась, почему ее мама выглядит чуть ли не моложе, чем она сама. Вроде бы должно быть наоборот.

— Вот так сюрприз, — сказала Джинива. — Что случилось? Звонила, не дозвонилась?

— Нет, — сказала Бернадин и вылезла из машины.

— Бабуля, привет! — Дети с воплями понеслись к двери.

— Привет, малышки-коротышки! Что у нее с волосам, Берни?

— У меня не было времени их расчесывать.

— На все остальное у тебя времени хватает. Надо было найти.

Бернадин не хотелось именно сегодня пререкаться с матерью. Не то настроение. Джинива всегда найдет причину придраться к родительским способностям Бернадин.

— Пусть дети поживут у тебя несколько дней, ладно?

— Вы что, собрались куда-нибудь?

— В Седону. Мы с Джоном решили устроить себе передышку.

— А сколько дней это твое „несколько"?

— Четыре-пять.

— А школа? Ты прекрасно знаешь, я в такую даль и два дня подряд ездить не смогу, не говоря о четырех.

— Я предупрежу в школе, что их несколько дней не будет.

— Так сейчас же родео, мам! У нас занятия только на следующей неделе, да и то три дня, — сказал Джон-младший.

Бернадин совсем об этом забыла, но все равно, она пыталась вспомнить что-то еще, что-то другое.

— Вот и хорошо. Значит, у вас целая неделя свободная.

Джон-младший просто зарычал от радости, а Оника явно расстроилась.

— А я в школу хочу, — сказала она.

— Помолчи, — оборвал брат. — Подумаешь, первый класс.

— Нет, не подумаешь, и на этой неделе я ответственная по классу.

— Это через неделю. Через два дня после дня рождения, — поправила ее Бернадин.

— У вас все в порядке? — спросила Джинива.

— Все замечательно. Просто решили передохнуть.

— Ладно. Кстати, когда ты собираешься их забрать?

— В пятницу поздно вечером или в субботу рано утром. Нормально?

— У меня урок игры в гольф в восемь утра в субботу, и если я на него не попаду, я не стану слишком расстраиваться. Но автобус в Лафлин отходит в десять ровно, и постарайся, чтобы я на него не опоздала.

— Ты опять поедешь в Лафлин?

— А что? В прошлый раз я выиграла девяносто три доллара. Мне там нравится.

— Да, мам, я понимаю. Я приеду, то есть мы приедем заранее. Ты не опоздаешь на автобус.

Джинива вопросительно посмотрела на дочь.

— Так и собираешься тут стоять, пока не сгоришь, или все-таки в дом зайдешь?

— Да нет, мне назад надо. Вещи собрать.

— А где Джон?

— Должен уже домой ехать.

— Ты уверена, что вы выдержите вместе целых четыре дня?

— Да, мама.

Бернадин знала, что ее мать имела в виду. Ей Джон сразу не понравился. Джинива всегда говорила прямо то, что думает, и пару лет назад так Бернадин и заявила, что та уж слишком позволяет собой командовать. „Некоторые отдают мужьям все, даже собственные мозги. А тебе-то что останется? Я просто жду, что однажды ты придешь и скажешь: „Я развожусь". Но зная его, могу сказать, что он тебя раньше бросит", — заявила она.

— Оставь цветы в покое, — сказала Джинива внуку. — Иди сюда.

Он нехотя поплелся к бабушке. Она потрепала его волосы.

— Стричь тебя надо. Когда папа последний раз водил тебя в парикмахерскую?

— Не помню.

— Одежду детям привезла? — спросила Джинива дочь.

Бернадин достала детские сумки: „Барби в гостях" для Оники и рюкзак „Человек-паук" для Джона-младшего.

— Ведите себя хорошо, слушайтесь бабушку и не действуйте ей на нервы. — Бернадин поцеловала детей. — Скоро приеду. Не скучайте. Пока!

— Пока! — закричали дети и побежали назад к дому.

— Прекратите беготню! — прикрикнула Джинива.

Бернадин помахала рукой и отъехала. Вынув из кассетника Раффи, снова включила Джорджа Уинстона. Машина пропахла шашлычным соусом: так и есть — Оника перепачкала им все сиденье. Картошка на полу, разорванные пакеты. Бардак, да и только.

У поворота на шоссе Бернадин остановилась купить сигарет, на этот раз сразу три пачки. Дорога домой заняла минут сорок, но ей показалось, что прошло не больше пяти. Подъехав к воротам, она открыла с пульта дверь гаража, загнала туда машину и поставила ее между джипом „Черроки" и еще одной машиной Джона — „фордом" 1949 года, которую он бережно хранил под чехлом. Не выключая мотора и сжимая руль, она какое-то время посидела в автомобиле. Выходить не хотелось. Не хотелось идти в дом, в пустые комнаты. Но надо. Надо понять, на что это похоже — остаться одной. Она заплакала. Потом перестала. Снова заплакала и проревела до тех пор, пока в прямом смысле слова не заболело сердце. Тогда она достала из „бардачка" салфетки, высморкалась, утерла лицо и прямо-таки заставила себя вылезти из машины. Нажала кнопку пульта, взяла сумочку и пошла в дом. За спиной с грохотом захлопнулась дверь гаража.

— Я пришла! — крикнула она на весь дом. Ей ответило эхо, потому что стены Большой комнаты — принятое на юго-западе название огромной комнаты в центре дома, служившей гостиной, столовой и общей комнатой одновременно, — были кирпичными, больше пяти метров в высоту, с бетонными балками под потолком.

Она села на диван, тут же прилипнув к кожаной обивке. Достала из сумочки сигареты. Выкурила одну. Закурила следующую и сунула пачку с оставшимися в карман. Бернадин посмотрела на камин, такой огромный, что в нем можно было встать почти в полный рост, и такой чистый, что даже следа золы в нем не было. Она оглядела комнату: кругом так аккуратно, аж противно. Ей надоело смотреть, и она встала и пошла в спальню, глядя в пол и считая ржаво-коричневые керамические плитки. Их было четырнадцать. Она закрыла дверь, упала на кровать, скинула сандалии и закрыла глаза, но они снова открылись. Теперь она уставилась в потолок. Перед глазами стояла цифра 732. Нет, на потолке никаких цифр не было, их словно написали в мозгу. Именно столько раз, как сказал ей Джон, они с ним занимались любовью. Она вспомнила время, когда он назвал цифру 51. Как же неприятно она тогда удивилась, узнав, что он считает. Но это прошло, а вскоре она и вовсе перестала удивляться всему, что он делал.