Дженнифер Уайнер - Все девочки взрослеют

«Я так счастлива», — каждую неделю повторяла одна женщина из моей группы поддержки для матерей недоношенных детей — миниатюрная дамочка со светлыми волосами, как у Алисы в Стране чудес, и тихим тонким голоском. «Так счастлива, что дочь жива, — ворковала она, широко распахнув глаза. — И счастлива, что сама здорова». Через полгода разговоров о счастье я набралась смелости, подошла к ней у кофейника и спросила, в чем же секрет. Я тайно надеялась, что она посоветует какой-нибудь волшебный антидепрессант или просто признается, что выкуривает по косячку, пока ее ребенок на гидротерапии. «Ну… — протянула она, помешивая кофе деревянной палочкой. — Мне помогает муж. И церковь. А еще я веду дневник. Это тоже поддерживает».

У меня не было ни мужа, ни церкви, ни дневника. Работы тоже не было. Я жила на деньги, полученные за сценарий. Как и большинство голливудских сценариев, мой не спешили воплощать в фильм. Оба руководителя, которые приобрели права, трудились уже в других студиях. А приглашенный известный режиссер взяла творческий отпуск на неопределенный срок и уехала скитаться по Аннапурне[51]. Я слала ей все более резкие электронные письма, спрашивая, когда же дело сдвинется с мертвой точки. Она небрежно отвечала: «Иншалла». Компьютер переводил это как «на все воля Аллаха». Не слишком оптимистично. Так что я проедала аванс. Еще я вела юмористическую колонку в «Мокси» о жизни матери-одиночки. И время от времени посылала биографии и статьи о моде в «Филадельфия икзэминер», где до рождения ребенка работала на полную ставку. Но надолго ли нам хватит этих денег? Я прогнала неприятные мысли, отправилась в кухню и открыла ящик со всяким хламом.

Когда-то я вела дневник, лет в двенадцать. Но сестра нашла его и вслух прочитала за ужином. Отец гадко смеялся, слушая о моем увлечении капитаном футбольной команды Скоттом Спендером. Затем скривил губы и произнес: «Банально». В кухонном ящике валялся старый журналистский блокнот с заметками о конкурсе «Мисс Америка-1996». Я выдрала размышления Мисс Теннесси о мире во всем мире и уставилась на чистую страницу. Затем отыскала ручку, вошла на цыпочках в комнату Джой, уселась в кресло-качалку и написала: «Из всех мужчин, которые меня использовали и бросили, первым и худшим был отец». Я откинулась на спинку кресла и задумалась. Нифкин дремал в плетеной кроватке с ручками, из которой дочь наконец выросла. Комнату заливало мягкое розовое сияние ночника, сделанного в виде Золушки, — подарок моей сестры, Джой его обожала. Я пыталась уберечь Джой от коммерческого, фаллоцентрического мира диснеевских принцесс, в котором девизом было: «Ко мне мой принц обязательно придет». Но ночник так понравился дочери, что я не выдержала и включила Золушку в розетку. Так что последние полгода королева счастливой развязки танцевала на столике Джой. Юбки изящно приподняты, крошечные ножки сверкают в хрустальных туфельках, нарисованные глаза мечтательно смотрят из-под желтых волос. Дочь отказывалась ложиться спать без нее.

Я перечитала написанное, шмыгнула носом и высморкалась. «Пиши о хорошо тебе известном», — сказала мне в десятом классе учительница английского. Создам-ка роман о девушке вроде меня, о ее бывшем парне, похожем на Сэйтана, с нервным тиком и пенисом размером с карандашную резинку. И история эта, в отличие от моей, закончится счастливо. Я склонилась над блокнотом и начала писать.

В десять вечера я разгрузила посудомоечную машину, проверила замки и поднялась наверх в спальню. Питер перекатился на бок, когда я опустилась на кровать рядом с ним, и открыл глаза.

— Как долго она будет в этот раз? — проворчал он.

— Несколько дней, — ответила я. — Не так уж и плохо. Джой говорит с Элль, а Элль говорит со мной. Получается, что Джой снова со мной говорит. Ну, почти.

Я намазала руки и запястья кремом, а лицо — какой-то гадостью от морщин, легла и прижалась к Питеру со спины.

— Ты славный парень, — сообщила я.

— Поэтому ты за меня и вышла в конце концов, — пробормотал он, уткнувшись в подушку.

— Верно. — Я обвила его талию руками. — И еще поэтому. — Я потянулась к бумажнику, который он оставил на столике. — Но если честно, мое сердце завоевала твоя страховка на случай болезни.

Я разглядела улыбку Питера в тусклом свете из коридора. Он перевернулся и поцеловал меня.

10

Утром в понедельник, надев рюкзак и взяв кружку с горячим кофе, я постучалась в дверь гостевой комнаты. Ответа не последовало. Я глубоко вздохнула, постучала сильнее и наконец услышала слабый стон.

— Тетя Элль? — прошептала я, приоткрыв дверь.

Она лежала на кровати, натянув одеяло до подбородка.

В ушах — беруши, на глазах — атласная повязка для сна со стразами по краям и надписью «РОК-ЗВЕЗДА». Из-под одеяла торчал краешек желтой шелковой пижамы. Спутанные пряди ярких волос разметались по атласной наволочке, которую тетя привезла из Нью-Йорка.

— Тетя Элль? — тихо повторила я. — Ты проснулась?

Френчель запрыгнула к ней на кровать и ткнулась в тетину щеку плоским носом и сморщенной мордочкой.

— Детка, — пробормотала тетя, отгоняя собаку. — Кофе.

— Тетя Элль. — Я поводила кружкой, чтобы лучше чувствовался запах. Тетя зевнула и села, сдвинув повязку на лоб.

— Ох. — Она моргала. Под ее глазами темнели вчерашние подводка и тушь. — Сколько времени?

— Еще рано, — сообщила я.

«Рано» — не лучшее время для бесед с тетей. Зато мы сможем поболтать наедине, без дурацких маминых вопросов насчет яичницы.

— Хочу кое о чем спросить.

Она снова зевнула.

— Валяй.

Я запрыгнула на кровать и уселась по-турецки, положив рюкзак на колени. Тетя Элль тоже села и улыбнулась. Обожаю ее. Это она отдала мне косметику для выпрямления волос и свой старый утюжок, подарила черный кружевной лифчик на прошлый день рождения, рявкнув при этом: «Не выступай!», когда мать скривилась. Тетя рассказывает все о своих свиданиях. Четыре раза в неделю по полтора часа она ходит на кардиотренировки, а в остальные дни — в солярий. Мама носит хлопковые трусы с высокой талией, которые покупает в универмаге упаковками по три штуки. А тетя Элль заказывает в интернет-магазине кружевные оранжевые и бирюзовые «танга». На мой взгляд, это как нельзя лучше характеризует обеих.

— Я насчет маминой книги.

Элль сощурилась. Я расстегнула рюкзак и достала свой исчерканный экземпляр «Больших девочек», собираясь наглядно показать, о чем речь.

— А, так ты ее прочла?

Тетя прикрыла рот ладошкой и зевнула. Я довольно неохотно кивнула. Как-то Элль предупредила меня, чтобы я ее не читала. «Это книга для взрослых», — сказала она. А когда я поинтересовалась, что это значит, уточнила: «Про стариков».