Страдать в тишине - Келси Клейтон
— Aprire1, — говорит он по-итальянски.
Дверь открывается, и он выскальзывает наружу, и вот так, я снова остаюсь одна в этой тюрьме.
Эта комната сводит меня с ума. В прямом смысле, уровень безумия, когда я официально теряю рассудок. Я не могу заставить себя снова заснуть, потому что спала практически все последние две недели. Я не могу играть со шнурком на своих спортивных штанах, потому что его забрали. Я даже не могу грызть ногти, потому что их остригли достаточно коротко, чтобы я не могла расцарапать себе кожу до крови.
Темно-красное пятно в углу насмехается надо мной, напоминая, что я была почти на свободе. Что я почти победила. Если бы я просто сделала это тогда. Без предупредительного выстрела. Без колебаний. Один быстрый, глубокий порез, и меня бы уже не было.
Кого я обманываю? Кейдж никогда меня не отпустит.
Он умудрился бы даже мою душу взять в заложники.
Я оживаю при звуке отпираемой двери. Входит Кармин, держа бумажную тарелку. Захлопнув за собой дверь ногой, кто-то запирает нас снаружи. Он подходит ближе и протягивает мне то, что, как я могу предположить, мой ужин — картофельное пюре, горошек и курица, нарезанная кусочками, достаточно маленькими для ребенка.
Кармин садится напротив меня, прислонившись спиной к стене.
— Мне нельзя уходить отсюда, пока ты не поешь, так что советую приступить.
Я хмурю брови.
— Руками, как какая-то варварша?
— Ты пыталась убить себя осколком зеркала, — указывает он. — Тебе повезло, что Босс не заставляет тебя пить еду. Он, черт возьми, точно не доверит тебе столовые приборы.
— Как бы я поранила себя ложкой? — бесстрастно спрашиваю я.
Он рычит.
— Уверен, ты бы справилась.
Я уже понимаю, что этот спор я не выиграю, и хотя чье-то общество могло бы быть желанной переменой, общество Кармина — нет. Я проглатываю гордость и ем добровольно впервые за несколько недель.
Несмотря на то, что еда немного холодная, она на самом деле вкусная, что говорит мне о том, что это то же самое, что ели все остальные. В курице ровно столько специй, сколько нужно, а картофельное пюре домашнее, а не из коробки. Это лучше, чем могло бы быть, это точно.
Спустя коротких пять минут тарелка пуста, и я швыряю ее через всю комнату к ногам Кармина. Его ноздри раздуваются, когда он переводит взгляд с меня на мусор перед собой. Он явно считает меня обузой, от которой мечтает избавиться, но он не настолько глуп, чтобы отпустить меня. Его бы убили немедленно, хотя я не уверена, что это была бы большая потеря.
— Putana2, — рычит он, поднимаясь с места и в ярости хватая тарелку с пола.
То же слово, которое раньше использовал Бени, срывается с его губ, когда он один раз ударяет в дверь, и кто-то с той стороны отпирает ее. Ясно, что мне больше нельзя доверять настолько, чтобы ключ был у них, что только усложняет планирование побега.
Обойти одного — трудно.
Обойти двоих — практически невозможно.
Чем дольше я сижу в этой комнате, где нет ничего, кроме кровати, тем больше я жалею, что меня просто не оставили под седацией. Дни сменяются ночами, когда я без конца ворочаюсь, пока снова не взойдет солнце. Мне даже не разрешают ходить в туалет, заставляя пользоваться ведром. Это самое унизительное, что мне когда-либо приходилось делать. С каждым проходящим днем я чувствую себя все меньше похожей на себя.
Я сломалась до такой степени, что просто смотрю в окно целыми днями, наблюдая сквозь тонированное стекло, как солнце движется по небу. Я пыталась отслеживать дни, выдергивая нитки из одеяла, но это быстро стало скорее удручающим, чем полезным. Теперь я просто считаю веснушки на руках и представляю, что чувствую ветерок в волосах, когда он колышет деревья.
Единственное, от чего я отказываюсь — терять надежду.
Надежду, что я сбегу.
Надежду, что выберусь отсюда живой.
Надежду, что у меня есть будущее, которое не закончится гниением в этой комнате.
С наручниками на руках Энцо ведет меня по коридору. Он один из последних людей, с кем я хочу сейчас находиться рядом, уступая только огру Кармину, но прошли недели с тех пор, как я видела настоящую ванную, и мысль о настоящем душе вместо того, чтобы мыться тряпкой и тазом с холодной водой, более чем достаточный стимул, чтобы вести себя хорошо.
Он открывает дверь, и я вхожу внутрь, оставляя достаточно места, чтобы он тоже мог войти. Я не собираюсь предполагать, что у меня будет хоть какая-то приватность в комнате, которая не является моими четырьмя стенами ада. И действительно, он закрывает за нами дверь и жестом указывает на душ.
— Там уже есть шампунь, кондиционер и гель для душа, — говорит он мне. — Полотенце и сменная одежда здесь, на раковине. Когда закончишь и оденешься, сможешь почистить зубы и причесаться, и тогда мы вернемся обратно.
Закончив объяснять, он поворачивается лицом в угол. Облегчение накатывает на меня, когда я понимаю, что он не будет смотреть. Находиться здесь — одно дело, но чтобы он видел меня раздетой — это совершенно другое.
Я быстро раздеваюсь догола и включаю почти обжигающий душ, предвкушая, как вода омывает тело.. Может, она сможет смыть чувство одиночества, которое в последнее время стало невыносимым, или, по крайней мере, даст мне ощущение нормальности.
Я захожу и шиплю, когда горячая вода обжигает чувствительную кожу. Звука достаточно, чтобы Энцо обратил внимание.
— Все в порядке? — спрашивает он.
— Да, — отвечаю я. — Просто отвыкла от горячей воды.
Он мычит в ответ, но больше ничего не говорит.
Я поворачиваюсь и запрокидываю голову, чувствуя, как вода струится по волосам. Это мелочи в жизни, которые воспринимаешь как должное — маленькие радости, которые не ценишь, пока их у тебя не отнимут.
