Вик - Аврора Белль

Это было лучше, чем девяносто процентов моих чувств, которые я испытывал, когда думал о ней.

Саша держал боксерскую грушу, пока я бил ее, стиснув зубы, и ударяя кулаком так, как я знал, что никогда не смогу ударить человека, если только не захочу покончить с ним. Я поднял ногу и издал кряхтение, швыряя ее в грушу с песком с такой силой, что Саша пошатнулся. Затем он быстро восстановил равновесие и предостерег меня:

— Полегче.

Нет, это не так. Ничего не было легко. Жизнь была тяжелее, чем укус дьявола, и если выместить свое настроение на эту гребаную боксерскую грушу было всем, что я мог сделать, чтобы на время облегчить боль, то я бы это и сделал.

Я пинал ее снова и снова, с каждым разом все сильнее, пока внезапно не повернулся спиной и тщетно пытался взять под контроль свои бушующие эмоции.

Бл*дь.

Задыхаясь, я упер руки в бедра и опустил голову, позволив каплям пота стечь и собраться на кончике моего носа, прежде чем упасть на пол. Затаив дыхание, я грубо выдохнул:

— Извини.

Я имею в виду, я не извинялся, но было просто вежливо сказать это.

Мои глаза закрылись, и все что я видел, была Настасья. Это маленькое облегающее платье с длинными рукавами. Волнистые каштановые волосы пахли ванилью и персиками. Ее выразительные глаза, которые всегда выдавали истинные чувства. То, как надувались ее полные губы, даже когда она улыбалась.

Подтянутое тело, фигуристая задница, миниатюрные сиськи. Слюнки текут.

Ее неуверенное заявление эхом отозвалось в моей голове.

— Пойдем домой со мной.

Это было официально. Я потерял рассудок. Других причин, чтобы отказать ей, не было.

Не часто Нас выставляла себя напоказ, но для меня она это делала. И она делала это часто, делала это очень часто, начиная с подросткового возраста. Я любил это в ней. Нас не просто не скрывала своих чувств; она также не скрывала свой разум и рот.

Боже. Сожаление захлестнуло меня, тяжелое и густое. Может быть, я должен был это сделать, хотя бы ради того, чтобы провести с ней еще одну ночь. Дело в том, что я не хотел быть игрушкой. Я не был той игрой, которую она могла взять с полки, когда ей стало скучно, независимо от того, насколько весело было играть.

А играть с Настасьей всегда было весело.

Она была моей, а я ее. Во веки веков. И пока она не вобьет это в свою хорошенькую головку, я пытался дать ей то, о чем она просила, но я был всего лишь человеком.

Пространство.

Мои губы скривилась при этом слове.

Когда в истории разорванных отношений пространство приносило хоть какую-то пользу?

Нет. Когда человек просил свободы, это было началом конца. Смертный приговор.

Если Настасья думала, что я позволю тому, что у нас есть, вот-вот умереть, она сошла с ума. Итак, я сделал все, что мог, чтобы оставаться в ее поле зрения. Я стал работать ближе к ней, чаще заходил, чтобы увидеть ее, и да, я попадал ей на лицо, когда она позволяла. Не потому, что я на самом деле был зол на нее, а потому, что, когда мы спорили, сексуальное напряжение зашкаливало. И что может быть лучше, чтобы заставить ее скучать по мне, чем напомнить ей, как хорошо я ненавижу трахать ее, когда она умоляла меня об этом.

Прошла пара недель, и я не мог выкинуть из головы тот отчаянный поцелуй. Конечно, мы оба были расстроены, и раздражение взяло над нами верх, но от этого стало только жарче. Ее рука обхватила мою щеку, пока она наказывала меня, кусая губу. Мои пальцы впились в ее задницу, когда мы врезались в стену.

Черт возьми.

Я подавил стон, и Саша спросил:

— Ты в порядке?

Не-а. Как я мог быть?

Женщина, с которой я планировал свою жизнь, внезапно решила, что я не ее вечный мужчина.

Она делала это во второй раз. Первый раз меня чуть не сломал. Я не собирался позволить ее неуверенности погубить меня. Я бы убедил ее. Бесспорно так.

Я знал, что она любит меня. Ты не смотрел на кого-то так, как Нас смотрела на меня, не любя его. В ее глазах был солнечный свет, который сиял только для меня. Ее свет проникал в меня, сохраняя целым, сохраняя в здравом уме.

Она должна была любить меня. Потому что, когда Настасья любила, она отдавала все, а если не любила меня больше, то конец. Все шансы на счастье исчезли.

Они говорили, что плохие вещи приходят тройками, и я никогда не верил в это, пока Нас не отправила меня восвояси. Поговорим о пинке под зад. Удары просто продолжали поступать. Удар за ударом я принимал их, но не знал, сколько еще смогу выдержать.

Я уже был окровавлен и разбит. Еще один удар превратил бы меня в пыль. Но если бы я падал, то падал бы, размахивая кулаками.

С тех пор как мы были бандой непослушных детей, присягнувших фирме, мы прикрывали друг друга. В отношении таких вещей существовало неписаное правило. Ты поддерживал своего брата, несмотря ни на что. Это был первый раз, когда я отказался принимать кого-либо в свои шестерки. Саша и Лев были моими братьями, но я не мог пойти к ним за этим. Не потому, что они не могли помочь, а потому, что они настаивали бы на помощи, а я не мог этого допустить.

Моя гордость не позволяла мне. Это было то, что мне нужно было сделать самостоятельно.

Хотя я признавал, что мое эго было опасной вещью, потребность показать себя им, ей, была важнее всего. Может быть, тогда Настасья увидит, какой потенциал у меня действительно был. Прямо сейчас я не годился в мужья. Я знал это, и да это задевало.

Она заслуживала большего, чем я мог предложить. Но это не означало, что я был готов ее отпустить.

Эта семья уже столько сделала для нас с Аникой. Их отец был больше, чем другом семьи. Он был патриархом для всех нас, детей, находил время, чтобы поговорить с нами о наших проблемах и пытался найти их решение. Они дали нам работу, дружбу и сделали нас частью своей семьи. Я был обязан им разобраться с этим дерьмом без их помощи. Я был в долгу перед Антоном Леоковым, который усадил меня в восемнадцать и дал