Ошибочка вышла - Ксюша Левина

— А я тебя почему-то не ненавижу, — кивнула я. 

— Что ты решила на его счёт? — и он в который раз стал изучать пузырёк. 

А я принялась жевать губу и думать, как ответить. Сидя на этой кухне, в этой квартире, рядом с этим человеком — всё стало будто бы ещё сложнее. Я будто на секунду стала что-то значить, или Лев стал что-то значить, или этот пузырёк?

И я никак не могла вытащить из себя хоть одно честное и искреннее слово.

— ...не знаю. Мне не с кем поговорить об этом… — наконец шепнула я, и почувствовала, как горло сковал колючий слёзный обруч, а в носу жутко зачесалось. 

Двадцать четыре минуты исповеди

Разговор переместился в гостиную, где я теперь сидела на том самом мешке перед камином, о котором мечтала после ужина. За окном разыгрался апокалипсис из дождя, грома и жуткого ветра, отчего растопленный огонь в квартире казался очередным фантастическим артефактом.

Мне не было неловко и стыдно, что очень и очень странно. Я стеснялась говорить с отцом и потому так и не дождалась его с дежурства, чтобы он забрал из больницы сам, а просто ушла. Мне стало неловко в компании соседок по палате, как только разговоры стали заходить о мужьях и вещах, понять которые я оказалась не способна. В тот час, что я ждала выписку, я успела понять одну страшную вещь. Я, может, и мать, но я — не они. И да, возможно я надумываю, но… нет, я их не понимаю.

Лев вручил мне кружку чая, подтащил ещё один мешок и сел рядом.

— Ну что? — он тоже взял кружку, только у него был кофе, очень ароматный, из кофемашины, которая даже делала густую пену.

— Говорят, мне теперь как бы нельзя кофе, — фыркнула я, с завистью глядя на его чашку.

— Ты кофеманка?

— Ещё какая… но, конечно, я не пью кофе из кофемашин. Я пью тот, что по акции и растворяется в кружке.

— Сварить тебе кофе? Думаю, одна кружка не страшно! — Лев улыбался, и его голос звучал мягко. Он всё ещё казался каким-то ленивым и котообразным, как и в первую встречу, но будто стал более домашним.

Там, в номере, он вёл себя так, как если бы устал от меня и всего мира в придачу, сейчас я словно в его мир попала, и он устал ото всех, кроме меня. Это грело душу, настолько, что сейчас я бы её за это продала.

— Нет, чай тоже очень сейчас в тему. Он какой-то ягодный.

— Потому что это нагретый компот с мёдом и специями,  —  рассмеялся Лев, а я принюхалась и сделала глоток. И вправду, я будто пила безалкогольный глинтвейн. — Поговори со мной. Сможешь?

— Да, наверное,  —  я сделала ещё глоток, стянула плед с дивана и завернулась. Шум дождя заставлял думать, что в комнате холодно, хоть это было и не так. — Прости, я мерзлячка.

— И ходишь без чулок в сентябре! — он запомнил такую глупость… а мне даже стало стыдно. Но тот день был и правда довольно тёплым, это сейчас осень вовсю разыгралась.

— А я вообще всё неправильно делаю.

— Например?

— Ну, знаешь, мне очень страшно, что я не оправдаю ожиданий.

— Чьих?

— Не знаю. Всего мира. Меня спрашивают о каких-то вещах, о собственном теле, то, что я должна знать, а я… даже не задумывалась о таком. Какие-то вещи мне доступны, но что-то — нет. И мне кажется, что это всё моя вина. Я не знаю, что такое овуляция, оргазм, эмбриональный срок. Не знаю всего о собственном теле. Я читаю статьи в приложении и понимаю, что всё это для меня зачастую непонятно. И ужасно, что я не могу поговорить с другими, потому что они переходят к вопросам… быта, например, а в моей жизни его нет. Они говорят о готовке, обсуждают, как моют весной окна, говорят про ипотечные платежи, ремонт и страховки на машину. Я вообще ничего этого не знаю, и это при том, что съехала от отца, как только поступила в институт… А ещё все эти слова… я же ненавижу тему материнства. Вот давай представим, что я оставила этот пузырёк и он превратился в человека. Я приду на площадку, или в поликлинику, а там все говорят о детях. Я это вижу именно так, но может и неправа. Меня не умиляют фото с их детьми, я не вижу себя принадлежащей какому-то… человеку. Я всегда считала, что тема детей какая-то паразитическая… что их используют, чтобы сделать фильм драматичнее, а книгу интереснее определённому сегменту. Их используют в рекламе, в социальных клипах,  потому что это мило. И все обожают о них говорить, а я — нет. В палате, где я лежала, почти всё время обсуждали без остановки детей, даже женщина, у которой их нет, говорила про каких-то младенцев, а я не понимала… зачем. Ну зачем вам обсуждать кто и как перенёс зубы… что вообще такое эти зубы? Почему они говорят какими-то… терминами? Они придумывают термины и говорят ими. И они говорят про своего ребёнка «мы». «Мы пошли в год»... Кто «мы»? Почему так? Почему я этого не понимаю? Неужели я стану такой же? Они с гордостью говорят, что ребёнок у них на первом месте, что он с ними спит, а муж переехал на диван, чтобы высыпаться, а я не понимаю, зачем это и зачем тогда вообще муж? Чтобы… сделать ребёнка?.. Ну вот! Мне сделали ребёнка, я могу даже никого никуда не выселять, но что-то внутри как-то…

— … пусто, — Лев протянул руку, отнял у меня кружку и крепко меня обнял.

Он просто гладил меня по голове, словно почувствовал истерику, а я молилась, чтобы он не сказал что-то про гормоны, которые меня «кроют». Потому что это не были гормоны. Это не было состояние истерики или полоумия. Я правда ничего не понимала и знала, что не понимают меня. Я очень боялась, что за эти слова меня обвинят, что я не должна всего этого чувствовать. Боялась, что все станут твердить, что это только эмоции, но почему я должна доказывать, что я не верблюд? Это похоже на то, как муравей кричит на человеческую подошву, человеку не слышно, он — махина, а ты просто муравей. Ори… не ори. 

— Я на секунду, как ты и просила, представил, что ты оставила этот пузырёк. И он превратился в человека… 

— И?

— И пытаюсь определиться,