Татьяна Дубровина - Высший пилотаж

Глава 3

Перипетия

Помнится, седая аристократка по фамилии Каховская, преподавательница теории литературы, расхаживая по институтской аудитории, диктовала низким, прокуренным голосом:

— Пе-ри-пе-тия! Все правильно записали? Обратите внимание: не пере-питие, которое у многих из нас, увы, нередко происходит, а… Ну, помогайте!

И студенты, точно ребятня на детском утреннике, хором скандировали:

— Пе! Ри! Пе! Тия!

— Совершенно верно. А теперь, дорогие мои, скажите: как по-вашему, что это такое?

— Это когда вляпаешься в историю, — выкрикнул кто-то из слушателей.

— Близко, близко. Но требует уточнений. Как сказал великий Аристотель, перипетия — это внезапный переход от счастья к несчастью или наоборот.

— Наоборот лучше, — вздохнула тогда Маша.

— Лучше, — согласилась преподавательница. — Но реже.

Машу тогда покоробило это утверждение.

— Но почему! Несправедливо.

— Да, Колосова, может, и несправедливо! Зато плодотворно, — непреклонно тряхнула сединами старуха. — Понимаете, Мария, беда в большей степени чревата драматизмом, нежели благополучие.

— Не понимаю.

— Потому что вы не писатель. А для художника гармония — самый трудный и непродуктивный материал. «Все счастливые семьи счастливы одинаково». Читали?

— Читала. «Анна Каренина». Но это ведь ничего не доказывает! Просто Лев Толстой… — Маша покраснела, смешалась, поняв вдруг, на какого гения замахивается, однако договорила: — Он, наверное, счастья просто не испытал.

Однокурсники зашевелились:

— Колосова развыступалась! Машка — учитель жизни!

И только Каховская оставалась серьезной. Она заинтересованно смотрела на юную розовощекую выскочку с косичками, по-детски скрепленными сзади «корзиночкой».

— Ну, а в народных сказках? — пробасила старуха. — Едва наступит счастье — история тут же кончается: «Стали жить-поживать да добра наживать». Все, финал. Больше и рассказывать не о чем.

— Это же совсем другое дело! Просто тот, кто первый это сочинил, он… он был добрый и хотел, чтобы его герои остались счастливыми навсегда. Ну и останавливался: боялся, что дальше испортит.

— Хм, любопытно. Весьма! — Каховская разглядывала Машу с явной симпатией. — По-вашему, все дело в умении вовремя поставить точку?

Маша хотела ответить, но в этот момент почувствовала, как нечто большое и горячее ползет снизу вверх по ее ноге. Это была ладонь Виталия, ее соседа по столу. Вот он оглаживает ее лодыжку, колено и устремляется выше… хорошо, что юбка у Маши узкая и под нее не так-то легко забраться.

Виталий с подчеркнутым вниманием смотрел педагогу в глаза, а сам, почти не разжимая губ, шептал:

— Какая приятная перипетия! Прямиком к счастью! Лев Толстой такого не испытал… Куда уж ему, бородатенькому!

У Маши над верхней губой выступили капельки пота.

— Да! Поставить точку! Прекратить безобразие! — невпопад выкрикнула она. — Я… можно выйду? Мне нехорошо.

На что Каховская вдруг по-военному рявкнула:

— Си-деть!

Студенты вздрогнули. А преподавательница продолжила уже спокойно:

— Выйдет Виталий. Прошу вас, молодой человек! — И старуха изысканным, аристократическим жестом указала на дверь…

Вот такая вышла перипетия.

А романы Льва Толстого Маша Колосова долго потом перечитывать не могла. Несмотря на то, что великий писатель родился, как и она, под знаком Девы…

Итак, Маша стояла возле собственной квартиры и, окутанная фисташковой шалью и облаком счастья в придачу, трезвонила, трезвонила… А потом слушала шарканье маминых шлепанцев и мысленно поторапливала Наталью Петровну. Наконец английский замок лаконично щелкнул, и дверь распахнулась.

— Ма! — Торжествующе сказала девушка и раскинула руки в стороны, так что фалды зеленоватой ткани стали похожи на крылья. — Посмотри, какое чудо!

Наталья Петровна смотрела долго и внимательно. Потом попробовала текстиль на ощупь. Даже понюхала.

— Я всю зарплату грохнула, — радостно сообщила дочка. — Ничего?

Мать ответила тихо и совершенно без эмоций:

— Ничего. Совсем ничего. Ничего и никогда. Больше не будет.

А потом внезапно, без предупреждения, влепила дочери оплеуху. Получилось неловко, рука скользнула по скуле и по кончику носа, зато браслет часов поцарапал Маше щеку.

Обе, застыв, так и стояли по обе стороны порога, как две статуи.

Это была перипетия, ничего общего не имевшая с рассуждениями великого Аристотеля, который предпочитал размышлять о вещах возвышенных. О катарсисе, об очищении страданием и так далее…

Сама Наталья Петровна, так и не сойдя с места, определила ситуацию гораздо грубее и совершенно в русском стиле:

— Что, дорогуша? Серпом по яйцам? Вот так-то!

Маша даже не обиделась. Она была в состоянии шока. Все это было настолько непохоже на маму — и рукоприкладство, и в особенности неожиданное мужицкое просторечие!

Будто реальность сместилась и исказилась. Откуда-то из глубины подсознания вылез животный младенческий страх, дремавший там много лет в ожидании момента, когда он вновь сможет развернуться.

От маминой реплики веяло духом… кровожадной волосатой ноги. Тогда — маму украли. Теперь — ее подменили. Под родной и любимой внешностью скрывается чужой ум и чужая душа! Об этом ясно свидетельствуют и слова, и поступки.

А если приглядеться… и лицо тоже какое-то неживое. Как у робота.

Ужас.

Повернуться и бежать прочь?

Но не оставляло ощущение: там, за спиной, тоже все необъяснимо переменилось. Сейчас позади — не обычный лестничный пролет, заканчивающийся дверью подъезда, не выход в заросший зеленью двор, а балкон, огороженный железной решеткой. У балкона — пол, выложенный кафельными плитками в шахматном порядке. А под ним — пустота.

И второй этаж сменился на опасный восьмой.

И Белоснежка, которой больше нет, вдруг привиделась.

И исчезновение отца — он ушел навсегда, навсегда. А это значит, что некому больше защитить Машу… Если она сделает хоть шаг назад, то почва уйдет из-под ног и девушка полетит в бездну, расправив крылья. Но крылья-то не настоящие, это просто фалды шали.

Маша не умеет летать, она — земное существо. «Рожденный ползать летать не может».

Пронесутся мимо восемь этажей, и произойдет это мгновенно. Закон гравитации неумолим. Маша даже не успела увидеть, как тормозят возле нее машины, как собираются к ее телу любопытные пешеходы. Угасающее сознание успеет воспринять лишь кислый, с примесью сладости, запах клюквенного киселя…