Все впереди. Второй шанс (СИ) - "Лагиза"

Макс наклоняет голову и целует меня. До мне доходит тогда, когда его язык проникает в рот. Его язык касается моего языка, щекочет нёбо и одновременно поглаживает губы.

Я несмело охватила его за шею. Макс тут же прижал меня к себе ещё ближе и увеличил напор. От его близости по моему телу не переставая бегали мурашки и кружилась голова.

Вниз животы заныло, грудь сдавила от тоски по его близости. Мне было его мало.

Не знаю откуда я взяла сил оттолкнуть его от себя, но я этого сделала.

— Арин…

Я оттолкнув его, сама сделала несколько шагов назад, тяжело дыша.

— Просто подпиши заявление и все. А если не подпишешь, я все равно не буду приходить на работу, и тебе придется меня самим уволить, за не соблюдении правил, — добавила я, перебив его. — А про деньги… Я все равно их верну, не переживай по этому вопросу, — произнесла я, и разворачиваюсь на каблуках чтобы быть подальше от него.

16 — глава

Проходили дни, приближая волнительный день все ближе и ближе.

— Не переживай ты так! Все пройдет хорошо, — уже с утра начала успокаивать меня Алиса.

— Ага…

— Врачи уверяет, что операция пройдет хорошо и у твоей мамы высокие шансы!

— Ага…

— Арина! — крикнула она, возвращая меня с небес.

— Что?

— Знаешь сколько беременных женщин отдали бы, чтобы не чувствовать токсикоз?

— Ну наверно большинство…

— Тебя тошнит раз в неделю — это ещё максимум, но у тебя вкусы очень спецэффектичный.

— Я здесь причем? Все претензии к нему, — я тихонько тыкнула живот указательном пальцем, и одновременно откусывала большой кусок мясного пирога. — М-м-м… — довольно протянула я, закатив глаза от удовольствия.

— Давайте сегодня мы будем кушать то, что и Арина, — предложила Катя, садясь рядом со мной.

— Не думаю что ты согласишься, когда узнаешь, что она хочет.

— А что ты хочешь? — спросила Катя, и они оба повернули головы в мою сторону.

— Ну — у… — я перевела взгляд на часы, которые висели над дверью и задумалась. По своей вечной привычке я провел языком по верхнему ряду зубов и заглянула на них.

— Я хочу рыбу… Запечённую, и с клубничным джемом, — рот сразу же наполнился слюной, стоило только представить.

— Э-э… — они оба затихли, смотря на меня как на идиотку.

— Если все беременные, кушают такую еду, то я не хочу быть беременной — когда выросту, — сморщив свое маленькое личико, произнесла Катя. Мы с Алисой усмехнулись от ее слов.

— Не все беременные такие, просто у некоторых… — Алиса глянула на меня. — Вкус спецэффектичный.

— Так мы будем рыбу с малиновым джемом? — спросила я.

— Да… — сколько же усилии приложила она, чтобы не сморщить лицо.

— Ты как? — спросила я, держа ее руки, которые похолодели от страха.

— Бывало и по лучше, — тускло произносит мама, переводя взгляд на цветы, наблюдая как лепестки тюльпан тянулись на солнце.

— Смотри внимательно. Тюльпаны — это единственные цветы, которые продолжают расти после того, как их срезали. Они тянутся к солнцу, ищут его, открываются ему навстречу. Будь как этот цветок, тянись к жизни, мам.

— Где ты вообще нашла тюльпаны зимой?

— Да наша соседка тетя Зина, занимается высадками домашних условиях.

Мама глянула на меня, а ее глаза были наполнились слезами.

— Эй, ты чего? — я тихонько, нежностью схватила ее за подбородок. — Если я скажу «не переживай», я знаю, что это никак не поможет тебе, и не успокоит. Просто знай, что мы рядом и все.

— Прости меня… — тихо прошептала мама. — Зато что не дала достаточно любви и ласки в детстве…

— Не смей говорит так как будто ты прощаешься! — не выдержав, я чуть повесила тон. Моя нижняя губа подрагивала от злости, от того что она уже теряла надежду, даже ничего не начав…

— Солнышко… — сколько же тепла было в этом слове.

Нас перебивает тихий стук дверь, и мы с мамой переворачиваем головы в сторону шума.

— Пора… — сообщила Лариса нам, затаив дыхание.

Пора…

Вот уже третий час, мы сидим в ожидании перед операционной.

— Вот, поешь, — Алиса протягивает мне еду.

— Я не хочу есть, — кажется, мой голос совсем затих, и был еле слышен.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Ты ещё ничего не ела, — произносит Лариса, которая сидела рядом со мной. — Сидя здесь, голодая, ты ничем не поможешь ей. Поешь, — говорит она, не отводя взгляда от красной таблички, которая висела над операционной.

— Арина, — зовёт меня Алиса, когда я переворачиваюсь к ней, она глазами указывает на мой живот, говоря «подумай о ребенке»

Черт.

Когда волнительный день приближался, аппетит пропадал. И так уже продолжается несколько дней. А ребенок? Нельзя забывать о нем.

Согласно киваю ей, беря у нее бутерброды и откусываю кусочек. Не чувствуя вкуса, прожевав его, я глотаю и ту же секунду организм выталкивает его обратно.

Быстро встаю с места и рванула в уборную. Избавившись от остатков еды, я ополаскиваю рот холодной водой.

— Дерьмо… — комментирую я, глядя на себя.

Внутренние концы бровей приподняты и сведены к переносице, глаза слегка сужены, а уголки рта опущены. Кожа до ужаса бледная, черные круги под глаза, как у панды.

Умываюсь ледяной водой — лицо, не забыв и про шею. Пытаюсь, привести себя в порядок, но получается так себе.

— Тебя стошнило? — спросила Лариса, когда сажусь на свое место. Между Ларисой и Алисой.

— Да…

— Плохо…

— Ага…

Лариса не отводит свой напряжённый взгляд от операционной. Ее брови приподняты и слегка сведены к переносице, в результате чего горизонтальные морщины в центре лба становятся глубже, чем по краям. Глаза широко открыты, верхнее веко чуть слегка приподняты. Углы рта оттянуты вниз, губы были чуть приоткрыты. Ей было страшно, как и мне.

Через полчаса, которые прошли как в гробу, из операционной выходит медсестра. Мы все одновременно вскакиваем с места.

— Как она?

— Все в порядке?

— Почему так долго?

— Как ее состояние?

— Все прошло успешно?

Мы все втроём окружили ее, задавая вопроса, которые мучали нас все эти четыре часа.

— Извините, дамы, но я не могу ничего сказать, я должна идти, — эти словами она бегом направляется в другой корпус.

Я больше не выдерживаю сиденья на одном месте. Проходит пятнадцать минут, как я бродила туда — сюда, к нам возвращается медсестра, только не одна, а с подкреплением.

Через полчаса к нам выходит сам врач.

— Как она? — мы все одновременно спрашиваем его. Он вытирает свой потные бусинки на лбу одноразовыми салфетками. Захар Дмитриевич, был весь в напряжении.

— Сейчас я не могу ничего сказать, — он резко стягивает маску с лица и судорожно пытается что-то найти в карманах. Наконец, находит свой мобильник и набирает чей — то номер. Три… Четыре… Пять…

— Пришлите Герасимовича, живо! — и отключил мобильник.

Что происходит? У мамы осложнения?

— Что происходит? — за ничего не ответив нам, он обратно надевает маску и заходит в операционную.

— Я читала что операция пересадка сердце проходит примерно 3 — 10 часов. Что все зависит от осложнений, — тихо произнесла Лариса, кусая нижнюю губу.

— И что ты хочешь этим сказать? — спрашивает Алиса за меня.

— Может у маму все плохо и она может…

— Не смей! — повышаю я голос.

— Мы сначала понимали что риск все равно есть!

— Не говори так… — с глаз скатывается слезинка. Мне хочется убежать или спрятаться. Не надо…Я и так потеряла любимых людей. Прошу, пусть у мамы все будет хорошо.

Вся эта напряжённая обстановка, давит на меня, душит.

Не сразу замечаю что творю. В помещении, кажется, закончился весь кислород. Мне было не в чем дышать. Судорожно пытаюсь вздохнуть, но никак не получается.

Принялась дышать, как было написано в книге для беременных. Это помогло только когда я покидаю операционный отдел.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Я потянулась к сумке, но вспомнила, что забыла его. Как же не во время! Неожиданно внутренности опалило нестерпимой болью. Между ног заструилась что — то теплое и липкое. Я со страхом провела рукой по брюкам, мои пальце окрасились кровью. В душе нарастало паника, мне хотелось крикнуть от страха. А боль не переставал настигать.