Елена Ткач - Золотая рыбка

Алексей кинулся к отцу, обхватил его худые плечи и замер.

Вера застыла, не в силах поверить в то, что случившегося уже не исправить… Ей хотелось кричать, плакать, но она не смела – ведь именно она была повинна в смерти этого человека, перед которым благоговела… Одна мысль сверлила мозг: может быть, Владимир Андреевич до последней минуты ждал помощи, надеялся, что вот-вот появится сын… Но и тут она сыграла роль его злого гения – это из-за нее Алеша всю ночь провел в мастерской, забыв просьбу отца как можно скорее вернуться…

Нет, с этим ужасом в душе ей не жить! Вот она, плата за легкомыслие, – смерть человека! Человека, который стал ей так дорог… Как она мечтала, чтобы у нее был такой отец! Но отца у нее не было, и не было наставника, который научил бы таким вещам, которым не учат в школе, не преподают в институте, – умению видеть и слышать не внешнее, наносное, а скрытое – истинное. Да разве перечислишь все, что отвергло самонадеянное время, но что хранили такие люди, как Даровацкий… Она знала, что он был сильным, что его доброта умела и защищать, и защищаться – он не был безвольным и беззащитным. Но только вот перед ней, Верой, защититься не сумел! Что же за бес вселился в нее! По чьей злой воле ее появление в жизни старика Даровацкого повлекло за собою такую трагедию?

«Не смей раскисать! – приказала она себе. – Возьми себя в руки. Ты не смеешь думать о себе! Сейчас главное – Алексей! Алешенька…»

Сердце у нее сжалось, когда она снова взглянула на них – на отца и сына, застывших на полу посреди комнаты.

Как помочь ему пережить этот ужас? Только оберегая сына, она сможет искупить свою вину перед отцом.

– Господи, прости меня! – шептала она. – Господи, дай мне силы! А вы, Владимир Андреевич… – губы ее затряслись, искривились, слезы хлынули из глаз, – вы, Христа ради, простите меня… Видит Бог, я не хотела! Я полюбила вас… И люблю… вашего сына.

Вера опустилась возле неподвижного Алексея, осторожно коснулась его плеча:

– Алешенька, милый! Очнись, умоляю тебя. Пожалуйста…

Ей вдруг стало страшно: а вдруг он теперь возненавидит ее? Вдруг не сможет простить ей смерть отца?

Алексей тяжело поднялся с колен. С минуту постоял молча. Потом повернулся к ней.

– У отца было больное сердце. Он уже два инфаркта перенес, – словно через силу проговорил Алексей, прочитав в ее глазах немую мольбу о помощи. – Ты здесь ни при чем.

Он обнял Веру и привлек к себе. Этот жест дал ей понять, что она здесь не посторонняя, что они едины в их общем горе…

Вера приникла щекой к его плечу и заплакала, всхлипывая, как ребенок.

– Алешенька… Что же это? За что?..

Он, не отвечая, гладил ее растрепавшиеся волосы. Потом осторожно отстранился и вышел. Вернувшись через минуту с пледом в руках, вновь склонился над телом и накрыл его.

Все! Нет человека… Только холмик, лежащий посреди разоренной комнаты.

– Надо в «скорую» позвонить. – Вера коснулась руки Алексея. – Где телефон?

– Я сам. – Он кивнул ей и вышел.

А она принялась машинально собирать разбросанные бумаги и книги, чтобы делать что-то, лишь бы не сосредоточиваться на своих мыслях, лишь бы не позволить укрепиться тому безотчетному чувству опасности, которое становилось все отчетливей. Будто кто-то незримый присутствовал здесь, угрожая гибелью всему живому – всем, кто осмеливался двигаться и дышать в его скрытом присутствии.

Минут через двадцать приехала «скорая». Врач осмотрел тело, подтвердил обширный инфаркт, сообщил, что это только предположение, а окончательную причину смерти установит вскрытие, и выписал заключение о смерти Даровацкого В. А.

Когда они остались одни в пустой квартире – тело увезла «скорая», – чувство нависшей беды только усилилось. Вера видела, что Алеша испытывает то же: им не нужно было слов – между ними установилось полное взаимопонимание, которое возникает между людьми, долгие годы прожившими бок о бок… И смерть Владимира Андреевича только усилила эту обоюдную чуткость.

– Алешенька… пойдем в мастерскую. – Она сжала его ледяные ладони. – Тебе не нужно здесь оставаться.

– Да… пойдем.

Весенняя, пьянящая радость природы, преисполненной силы, только усугубила чувство непоправимой утраты… Мир вокруг ликовал, напоенный живой водою весны, а Вере казалось, что жизнь ее засыхает, точно чахлое деревце, не пережившее морозной зимы, что душа ее сожжена роковой свинцовой печатью – печатью причастности к тайне, ни совладать с которой, ни проникнуть в которую она не властна…

Но она не думала о себе; глядя на Алексея, бредущего рядом, разом постаревшего и осунувшегося, она мучилась – как помочь ему, как отвлечь от невыносимых раздумий, как разделить с ним эту утрату… Ответа она не знала.

В мастерской на столе стояли чашки с остатками утреннего кофе. На этюднике портрет – Вера, полулежащая в кресле. На полу – пустая бутылка. Все было по-прежнему, будто ничего не случилось. Все было так, будто жизнь все еще улыбалась им… Но эта улыбка теперь исказилась гримасой боли и страха. И нужно было жить, глядя этой жизни в лицо.

Вера в растерянности стояла посреди мастерской, не зная, что предпринять. Она подумала: может, убрать посуду… Но Алеша опередил ее.

– Не нужно ничего… Мы оба сейчас нуждаемся в отдыхе. Держи. – Он протянул ей свежее полотенце, которое извлек из самодельного комода, стоящего возле ширмы. – Там, возле кухни – ванная. Прими душ, тебе станет легче. Возьми там мой халат. Он чистый, я его еще надеть не успел, – тихо произнес Алеша.

– Чистый, – машинально повторила Вера. Алеша поднял глаза, и их взгляды соединились.

Полотенце выскользнуло у него из рук и упало на пол. Она шагнула к нему. Мир вдруг исчез, растворившись в его глазах.

Она ощутила прикосновение ладоней к своим пылавшим щекам: бережно, точно боясь спугнуть это мгновение близости, Алексей притянул к себе ее лицо и покрыл его быстрыми жаркими поцелуями. Губы их слились, и Вера почувствовала, как мир вокруг поплыл…

Она пошатнулась, он подхватил ее на руки, и они шагнули в неведомое, где не было страха, горечи и стыда, где обнаженное тело, сотворенное как сосуд благодати, не знало греха – оно было храмом чистого, просветленного духа. И, познав эту радость, они дарили ее друг другу щедро и без остатка, и не было больше преград, разделяющих их тела, – они стали единым целым, они словно вошли друг в друга, раскрылись друг другу, и благодарной песней Творцу была их любовь…

Крошечный диванчик в углу мастерской стал ковчегом, на котором двое отплыли к новому берегу, к новой жизни, в которой не будет больше вечной битвы двух разделенных начал – мужчины и женщины, несхожих, как две планеты, где сама их несхожесть была залогом единства…