Анна Смолякова - Ты — мое дыхание

К счастью, в это время официант принес водку в хрустальном, покрытом инеем графинчике, блины с семгой и салат, поэтому у нее нашелся повод, чтобы отвлечься. И все же теперь она чувствовала себя скованно, даже водку в маленькой рюмке не смогла нормально донести до рта, половину расплескала на скатерть. Выпила, закашлялась, торопливо поставила рюмку на стол. И поняла, что по-прежнему ощущает каждой клеточкой, каждым нервом этот странный взгляд. Поэтому испытала даже что-то похожее на облегчение, когда подняла глаза и увидела, что незнакомец отодвигает стул и садится за стол напротив нее.

Не только волосы у него были темными, он вообще оказался достаточно смуглым и одет был во все черное: черная рубаха на металлических клепках, черные джинсы, даже часы с черным циферблатом и тонюсенькими белыми стрелочками.

— Как вас зовут? — спросил он и как-то очень естественно и просто, будто делал это уже сто раз, коснулся ее руки.

— Поля, — ответила она растерянно, перевела глаза на свою кисть, прикрытую его длинными красивыми пальцами, и только потом догадалась отдернуть руку. Он печально улыбнулся, словно этого и ждал, сцепил пальцы в замок. Поля продолжала смотреть на него, не зная, как реагировать.

— А меня зовут Антон. — Он снова улыбнулся. — И вот что, давайте закажем еще водки и выпьем за знакомство?

Ни «да», ни «нет» она ответить не успела, а он уже, щелкнув пальцами, подозвал официанта. Поля не понимала, что с ней творится, почему она не прогонит этого мужчину, появившегося так не вовремя, в самый худший из дней ее жизни.

— Вы не гоните меня, потому что не хотите, чтобы я уходил, Поля, — вдруг произнес он, глядя не на нее, а куда-то поверх ее головы. — Вам просто плохо сейчас, одиноко, и не нужно корить себя за то, что вы бежите от этого одиночества… Ведь я прав, Поля, да? Если да, тогда улыбнитесь.

И она улыбнулась, растерянно, робко, все еще дрожащими губами. А Антон сказал:

— И волосы у вас, наверное, очень устали за день. Снимите заколку. Вам наверняка пойдут свободно падающие пряди и легче станет, вот увидите.

Поля снова повиновалась и в самом деле почувствовала, что вместе с упавшими на плечи волосами уходит куда-то невыносимая свинцовая усталость. Потом они выпили водки, закусили, и она наконец решилась разомкнуть губы.

— А вы кто? — Поле показалось, что вопрос свой она облекла в довольно бестактную форму, но менять что-либо было уже поздно. Однако Антон вовсе не обиделся, промакнул аккуратно рот салфеткой и ответил:

— Я? Я — поэт…

— Как? — она даже растерялась.

— Обыкновенно. Литинститут имени Горького, слышали? Отделение поэзии можете себе представить? Так вот, я там учился… Нет, звучит, конечно, странно. Вроде бы как и не профессия для мужчины. Что это, в самом деле, «поэт»? Но тем не менее это так.

— А вы хороший поэт? — спросила Поля, все еще не оправившись от растерянности. И даже покраснела, осознав всю глупость вопроса.

Антон усмехнулся:

— Смею надеяться, что хороший… А вы? Кто вы?

События почти уже минувшего дня мгновенно промелькнули у нее перед глазами. И утреннее Борькино небрежное «пока», и ее глупое, никчемное наведение красоты перед зеркалом, и запись в календаре: «Позвонить Ирочке Л.» А потом и Вера Сосновцева вспомнилась, и книга недописанная, и злосчастный шкаф-купе с зеркалом и подсветкой…

— А я просто жена «нового русского», — произнесла Поля с горькой усмешкой, впервые примерив к Борьке это отвратительное определение, и выдержала пронзительный взгляд Антона. Он смотрел на нее долго, наверное, целую минуту, а потом покачал головой и снова взял в свои ладони ее руку. Уже не отпустил, сжал нежно и сильно. И она не стала вырываться, покорилась, чувствуя его горячее, зовущее тепло.

— Нет, это неправда, — наконец выговорил он. — Ты не можешь быть просто женой «нового русского». Ты вообще не можешь быть «просто», потому что ты — это ты… Расскажи мне, что у тебя случилось…

Народ в ресторане постепенно прибывал. Женщину, поющую романсы, на время сменило трио балалаечников и баянист. Официанты сновали по залу, разнося на столики фирменные графинчики с водкой, кувшины с квасом, запеченное мясо на продолговатых расписных блюдах и розеточки с зернистой красной икрой. А Поля все рассказывала, все говорила — и про книгу свою ненаписанную, и про карьеру журналистскую, неслучившуюся, и про деньги, и шмотки — ненужные, и про мужа, которому она не нужна. Антон гладил ее руку, и она каждым суставчиком ощущала нежную, успокаивающую теплоту его ласковых пальцев.

— Понимаешь, — она уже сама подвинула ему свою пустую рюмку, — Ирочка Ларская — это не случайность. Это я заставляла себя думать сегодня весь день, что это — случайность, что на ее месте могла быть любая другая с достаточно смазливой мордашкой… Нет, Ирочка — это то, чем я почти уже была шесть лет назад, то, чем я могла стать, но не стала. Сильная, умная, независимая, делающая карьеру. Интересная, живая, красивая… А я за эти шесть лет стала совсем другой, от той Поли, Тропининой, уже ничего не осталось. И Борьку нельзя винить за то, что он заскучал со мной, за то, что разлюбил. Прав он. Тысячу раз прав…

На лицо Антона набежала мгновенная тень, и глаза из темно-карих сделались почти черными.

— Я не хочу осуждать твоего мужа, тем более мы с ним незнакомы. И наверняка я не должен этого говорить, но промолчать просто не могу: он поступил так, как не поступают мужчины. Если не любишь женщину — нужно уйти, а не бегать к соседке огородами. Должен же быть у человека кодекс чести, через который нельзя переступать…

— Ты прав: не надо было этого говорить, — Поля осторожно высвободила пальцы из его руки. — Все-таки я Бориса люблю, и это как-то нехорошо…

— Подожди, — он стремительно перехватил ее запястье, — подожди, послушай… Да, я виноват, прости меня… Но пообещай мне задуматься над одной простой вещью: может быть, это он изменился за те шесть лет, что вы вместе? Может быть, он, а не ты? Просто подумай об этом!.. И еще, прошу тебя, прямо сейчас, здесь, посмотрись в зеркало. Наверняка ведь у тебя есть в сумочке?

И снова она, пораженная, почти испуганная его горячностью, повиновалась. Расстегнула замочек, достала диоровскую пудреницу, поднесла зеркальце близко к лицу. Платиновые с бриллиантами сережки блеснули ярко и загадочно, длинные ресницы вздрогнули.

— Посмотри на себя, — почти прошептал Антон, поднося ее руку к своим губам, — посмотри… Разве ты изменилась? Разве ты могла измениться, когда ты так прекрасна. Ты — лучшая женщина из тех, кого я знал, а я, поверь, пользовался успехом у очень многих женщин.