Будь ты проклят, сводный! (СИ) - Милтон Анна "Anna Milton"

Прежде чем подойти ближе, я внимательно обвожу взором этажи особняка Курковых. Нигде в окнах не горит свет. Мой сводный, абсолютно чокнутый на всю голову сводный монстр либо отсутствует, либо дрыхнет. В последнем варианте я сомневаюсь, так как время еще детское. Даже двенадцати лет. А если точнее, то без двадцати двенадцать.

Надеюсь всей душой, что он провалился, не знаю, в открывшийся портал в ад, где ему самое место.

Уф, как же хочется пить.

Открыв входную дверь ключом, я стягиваю босоножки и с блаженным стоном плетусь в сторону кухни. Щупать стены в поисках выключателя лень, поэтому я использую фонарик на телефоне, чтобы пройти путь без падений и ушибов. Пью изумительно прохладную водичку прямо из кувшина и пританцовываю, вспоминая сегодняшний вечер. Все было супер. Музыка, атмосфера, люди, сангрия. Господи, в том заведению делают божественную сангрию! Я полакомилась несколькими порциями, и сейчас мне ни капли не дурно от количества выпитых коктейлей. Я уверена, что утром буду чувствовать себя нормально.

Дом Курковых огромный. Только строение занимает восемьсот с чем-то квадратных метров, в котором тринадцать спален, тренажерный зал с сауной, просторное патио, сад, два бассейна — крытый и наружный, а так же баскетбольная площадка для Антона. Но по какой-то неизвестной причине я передвигаюсь по кухне на носочках, будто одним своим неосторожным шагом или телодвижением поставлю весь дом на уши. Пустой дом. Даже если бы мама и отчим были здесь, то не услышали бы того, как я крадусь к холодильнику в поисках вкусняшек. Я вдруг проголодалась, как гризли.

В холодильнике много свежих овощей и фруктов. Я сгребаю с полок пачку горгондзолы, ветчину, помидорку, шпинат. В темноте, разбавленной светом фонарика, собираю бутерброд. Умопомрачительный, прошу заметить, бутерброд. Бомбическое сочетание, за уши не оттащишь, и я хочу еще.

Момент наивысшего наслаждения, когда вся мирская суета отходит на второй план, и все, что имеет значение — лишь чрезвычайно аппетитный перекус, портится несвоевременным вмешательством.

В кухне зажигается свет. Я жмурюсь от яркости и слышу ненавистное надменное хмыканье.

— Как погуляла?

Сардоническая нотка в голосе Антона вызывает отвращение. Божественный бутерброд после его появления ощущается во рту массой гнили и плесени. Голову свинцом тяжелят вспыхивающие образы жгучего поцелуя с ним в прихожей и стыд за то, как подло я поступаю по отношению к Адриану несмотря на то, что не в восторге от поступков Антона.

Он стоит под аркой, привалившись к косяку, и лениво разглядывает меня.

— Вот блин, так ты не провалился в портал в ад, — бормочу я с набитым ртом.

Надо дожевать и как-нибудь проглотить. Но это крайне трудно, пока Антон бурлит во мне Кольскую сверхглубокую.

— Чего? — переспрашивает он хмуро.

Я качаю головой и отворачиваюсь в поисках тряпки, чтобы вытереть со столешницы крошки. Он наблюдает? Стараюсь не пялиться на него, однако чувствую спиной, как он по-прежнему гипнотизирует меня на расстоянии. По задней части шеи пробегают мурашки, стоит ему пошевелиться, шагнув в моем направлении.

Почему он дома? В смысле, Антон любитель гулять до глубокой ночи. Очень странно застать его слегка помятым, с растрепанными волосами и сонными глазами, словно он только-только поднялся с кровати, в домашних шортах и без футболки. Разумеется, он расхаживает с голым торсом. Что ж, и на том спасибо. Это предпочтительнее, чем наткнуться на него в чем мать родила.

— Ты пила.

— Тебе-то что?

— Злоупотребление спиртными напитками грозит ранним старением кожи, не говоря о проблемах с печенью… — рассуждает он без какой-либо серьезности, чисто побесить меня пытается.

— О своем здоровье я сама позабочусь. Думай о себе, Курков.

Ухмыляется.

Прощай, отличное настроение. Когда он рядом, во мне просыпается злобная стерва. Убрав все с кухонного островка, я вытираю руки полотенцем и разворачиваюсь к выходу из кухни.

— Значит, планируешь водить испанца за нос? — спрашивает Антон с весельем в голосе, преграждая мне дорогу. — Разве хорошие девочки так поступают со своими бойфрендами? В тихом омуте черти водятся.

— Я целовалась с тобой не по своей воле, — отнюдь недружелюбным тоном напоминаю ему. — И… это больше не повторится.

— Промямлила она с большой долей неуверенности. Значит, так ему и продекларируешь?

Да… надо признаться. Дико страшно. Скорее всего, Адриан не примет эту информацию и бросит меня. Мне нужно немного времени, чтобы морально подготовиться к расставанию и во всем ему признаться.

— Да, — процеживаю, глядя в бесстыжие голубые глаза Куркова-младшего.

— Ты же будешь честной с ним до самого конца? Не забудь прояснить, какими влажными были твои трусики, когда я целовал тебя сегодня. Ты так взмокла, уф-ф, — шатен облизывает рот и опускает масленые, мерцающие похотливым блеском глаза к моим губам. — Намерена откровенничать, так делай это до конца, со всеми красочными подробностями. Скажи ему, — медленно приближается, не разрывая зрительного контакта и елейно склабясь, — как хныкала мне в губы, как постанывала, желая, чтобы я сорвал с тебя одежду…

— Заткнись, — дрожащим от злости шепотом произношу я.

— Нагнул, — испытывает мое терпение гад.

Замолчи.

— …И засадил как следует, чтобы твой визг услышали в соседних домах.

Я замахиваюсь и ударяю Антона по щеке.

— Я ненавижу тебя, — проговариваю очень медленно. В ушах стоит звон от пощечины.

Опомниться не успеваю, как сильная, нервная дрожь из кончиков пальцев расползается по всему телу. Меня предательски трясет, в глазах скапливается влага и усиливается ощущение жжения. Только бы не заплакать, только бы не заплакать… только не перед ним — выродком без души, сердца и совести. Бездушный монстр, ухитряющийся вписываться в социум, притворяясь человеком.

Антон наступает, оттесняя меня назад и «пленяя» между своим телом и кухонной тумбой. Я смотрю на него сквозь пелену влаги, затаив дыхание. Сдержать напор слез мне так и не удалось. Барьер сносит ударной волной хаотичных эмоций.

— Верю, что ненавидишь, — неожиданно журчащим от удовольствия голосом изрекает сводный и дотрагивается ладонью до моей пылающей щеки. — И мне это нравится. Цепляйся за это чувство, как только можешь. Нам никогда не быть друзьями, близкими друг другу людьми.

— Мы были ими… — всхлипываю я.

Даю слабину. Черт! Услышав мою скорбь о прошлом, о том, что мне чудовищно больно до сих пор, Курков замирает. Вернее, его рука на моем лице. Ладонь леденеет, но по-прежнему горящие глаза всматриваются с пугающей пронзительностью в мои.

— В прошлой жизни, — флегматично отвечает Антон, задевая большим пальцем уголок моих губ.

Я слабо качаю головой, и его ладонь соскальзывает вниз.

— Почему ты так жесток со мной?

Он издает тяжелый глубокий вздох, зажимая двумя пальцами переносицу.

— Просто. Надо же себя развлекать.

— Тупая причина, Курков, — цежу я. — Из-за тебя мне умереть хотелось, лишь бы перестать чувствовать себя таким ничтожеством. А ты просто страдал от безделья?!

— Чё ты мелешь, Ибрагимова? Умереть? Совсем больная?

— Да! Из-за тебя! — я взрываюсь, бурно жестикулируя руками. — Из-за унижения, которое я пережила… боже, ты хоть представляешь, каково это, а? Ты хотя бы на секунду задумывался, через что мне пришлось пройти, потому что тебе было скучно? Проклятый ты эгоцентрик! Только и думаешь, что о себе, несчастном. Если бы все, чьи родители развелись, опустились бы до твоего уровня эмпатии, Антон, то… господи, страшно представить, что стало бы с человечеством.

Почему из стольких людей он выбрал грушей для оттачивания садистского мастерства именно меня? Каждый раз, когда я ловила себя на этой мысли, мне становилось еще хреновее, потому что, фактически, я предпочла бы, чтобы вместо меня страдал кто-то другой.

Хотя ответ всегда лежал на поверхности, и я все-все понимала. Расторжение брака родителей стало для Антона невосполнимой утратой, а причину этой катастрофы он видел в моей маме. И во мне. От дружбы до вражды один развод. Он всей своей сущностью отторгал новый жизненный уклад и делал все от себя зависящее, чтобы мы с мамой не чувствовали спокойствие и счастье в новой семье. Антон Курков не любил проигрывать с самого детства, а в этой битве победа ему не светила.