Будьте моим мужем (СИ) - Иванова Ксюша

Врач нашего спортивного клуба советовал обратиться к психотерапевту. Я ходил. Каких-то отклонений в моей психике врач не заметил. Объяснял, что подобное проявление агрессии вообще часто наблюдается у людей, для которых характерно преобладание физических методов воздействия на других. Советовал избегать ситуаций, когда может произойти психологический перелом, то есть по сути, советовал уйти из бокса. И я, боясь повторения, не желая усугублять ситуацию, ушел.

И вроде бы все наладилось. Что-то было отложено, скоплено, что-то взял в кредит, чем-то помогли родители. Я занялся бизнесом. Купил квартиру. Потом женился. Рита занималась обустройством семейного гнездышка. Я работал. Все складывалось удачно. Пока однажды, возвращаясь домой, буквально возле подъезда собственного дома, я не увидел драку. Ну, казалось бы, иди, куда шел — дерутся пацаны, разберутся ведь! Но глаз зацепился. Я понял, что толпа из пяти человек бьет одного — парень, прикрывая голову руками, стонал под ударами ботинок по чем попало. Обратив внимание на это, я все еще не собирался вступаться — хотел просто вызвать милицию…

Потом уже в камере, смог вспомнить только последние расслышанные мною слова, сказанные тем мудаком, из-за которого я получил свой срок: ""Снимай ему штаны — тр. нем по-очереди!"

Потом темнота, вспышки яркого света, удары, как на ринге, крики, даже вроде бы чей-то плачь… но все это где-то далеко, как будто бы за стеной, не со мной. А потом оказалось, что козла, меня разозлившего, я неплохо уделал. А потом оказалось, что тот, кого они били — конченый наркоман, заразивший сестру одного из избивавших СПИДом. Он, наркоман этот, кстати, на суде против меня, показания давал, мол, он помощи у меня не просил. Да и вообще намекал на то, что, может быть, и его именно я избил… И, конечно, суд во внимание не принял, что я был один, а их много. А вот тот факт, что я — спортсмен, да еще и боксер, сыграл отрицательную роль…

… И ведь, если подумать, ничего такого сегодня не произошло. Ну целовались. Ну отказала. Я ведь в чем-то понимал ее. Сейчас, сидя дома, на своей кровати, понимал. Там нет. Там, обнимая Эмму, я потерял голову. Видно, нельзя, противопоказано мне переживать вот такой вот перепад эмоций — когда было очень хорошо, и вдруг — бац! Пощечина. В глазах потемнело, и я испугался. За нее испугался так, что буквально бегом выскочил из квартиры. А вдруг бы ударил в ответ? Вот просто отключился бы и избил? Как бы жил тогда?

На свою бывшую жену руку не поднял ни разу, хоть и скандалили порой с ней, хоть и поорать могли друг на друга. Но состояние мое, возможно, прогрессирует. И я становлюсь еще более опасным, чем раньше. Хорошо хоть в этот раз, я почувствовал приближение той самой вспышки и сумел вовремя остановиться. Не ударил Эмму. Но был близок к этому.

Уже утром, после практически бессонной ночи я пришел к выводу, что лучше держаться подальше от Эммы, от ее детей. Потому что меньше всего на свете я хотел бы причинить боль ей. Может, признаться? Рассказать? Но у нее своих проблем хватает. Да и судя по всему, не нужен я ей. Она любит своего мужа. Не зря ведь весь дом его портретами увешан? Она же отталкивает меня каждый раз. Да, реагирует на ласки и поцелуи, но тут все объяснимо — муж-то ее погиб уже давно, просто организм требует свое. И, скорее всего, она будет так откликаться любому, кого подпустит к своему телу…

Я решил больше не ездить к Эмме. Ради ее же блага.

И достаточно легко продержался… До вечера следующего дня. А к вечеру у меня, как у настоящего наркомана, началась ломка. Я придумывал повод, чтобы рвануть к ней. Уговаривал себя не делать этого. И все-таки приехал. И увидел, как Эмма, нарядная и очень красивая, в длинном голубом платье, садится в машину к молодому модному хлыщу! Причем она при этом радостно улыбается ему и выглядит очень счастливой. И дети с ней не едут…

И в глазах потемнело снова. Вцепившись в руль, я молился, чтобы он побыстрее уехал. А потом сидел в машине, закрыв глаза и… ревновал! Это было ясно, как день! Домой! Срочно домой ехать! Но, как последний идиот, я, с трудом догнав, пристроился за хлыщом и зачем-то крался за ним полгорода до… до ресторана? А потом, сидя в машине, еще долго наблюдал за их свиданием через стеклянную стену маленького ресторанчика. Он сидел спиной ко мне. А она — лицом. Кудрявые волосы были распущены, и обрамляли лицо, подчеркивая красоту черт, делая ее на вид совсем молоденькой девчонкой. Она что-то увлеченно рассказывала — так, как никогда не рассказывала мне. Он слушал, склонив голову к плечу. Потом, когда принесли заказ, я, словно ненормальный, следил, не отрывая взгляда за тем, как она ест. Как кладет в рот кусочки чего-то, что с моего места было не разглядеть, как изредка, словно забыв, что она находится на людях, облизывает губы, как крутит вилку в тонких пальчиках… И снова желал ее.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

А еще сходил с ума от ревности. Я хотел убить его — почему этот хлыщ не женился на Эмме, если это было необходимо ей? Я хотел убить ее — почему она не рассказала мне сразу, что у нее есть мужчина, зачем давала ложную надежду? Но, не досмотрев до конца, не дождавшись, когда свидание окончится, я, сумев все-таки взять себя в руки, отправился домой, приняв единственное верное решение: Работать. Что-то делать. Выбросить ее из головы. Забыть это недоразумение — женитьбу эту глупую. Забыть и не вспоминать больше.

Эти правила я повторял теперь себе постоянно, как только в голову приходила мысль об Эмме или вдруг в магазине мне чудился заливистый Полинкин смех. Наблюдал издалека за Кириллом, общался с ним. Мальчишка радостно улыбался, когда видел меня. И явно был непрочь поговорить… Но о матери я ему вопросов не задавал. Впрочем, он не заговаривал о ней тоже.

К концу недели я дико соскучился.

31. Эмма

То, что он ко мне клеится, я поняла не сразу. Поначалу Антон разговаривал вполне в русле оговоренной темы — расспрашивал о детях, о том, как впервые в мою голову пришла мысль усыновить ребенка, о том, почему я выбрала именно Андрюшу. И я, доверчивая, расслабленная, успокоенная его участливым тоном и наводящими вопросами, рассказала правду. Потом спохватилась, да было поздно — уже выложила все и о гибели мужа, и о том, что мальчик напомнил мне его, и даже, (о глупость моя несусветная!) о Павле и его помощи.

Антон, правда, пообещал нигде не указывать, что муж у меня ненастоящий. Но обещать — это одно, а как он поступит в итоге — другое.

— А почему ты ничего не записываешь? — спохватилась я к концу своего рассказа в тот момент, когда Антон вдруг предложил перейти на ты.

— У меня память феноменальная. Я все запомню. Ну, а если что-то забуду, будет повод тебе позвонить.

Вот тут я немного удивилась, но виду не подала — подумала, что он, наверное, шутит.

— А расскажи мне об Андрюше. Какой он? Что рассказывает о своих настоящих родителях? Или он с рождения в детском доме?

— Ничего не рассказывает. Совсем. Дело в том что он находился рядом, когда его мама умерла. Он первый увидел ее мертвой. И был в тот момент один. У мальчика тяжелая психологическая травма, поэтому он молчит. Но психолог из интерната говорила, что со временем все, скорее всего, наладится, и речь вернется. Да и я договорилась с одной знакомой — буду его водить в частный центр на занятия со специалистом.

— А что случилось с его матерью?

— В интернате говорили, что она повесилась. Только не пиши об этом, пожалуйста!

— Нет, конечно, не буду, — он слушал очень внимательно, отложив в сторону вилку. — Повесилась? Почему?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Ну, я точно не знаю, в документах Андрюшиных ничего об этом, конечно же, нет. Но вроде бы ее мужчина бросил… Может, папа Андрюшин? Хотя, у мальчика в свидетельстве о рождении в графе "отец" — прочерк.

— А расследование дела смерти его матери еще идет?

— Да нет, вроде бы. Говорят, что она записку оставила предсмертную.

— А как ты думаешь, он все помнит, только не разговаривает, или и память пострадала тоже?