Чертов ангел (СИ) - Максимовская Инга

— Далеко собралась? — раздался насмешливый голос прямо передо мной. Я не успела затормозить, со всей силы врезалась в каменно-мускулистое тело, которое даже не дрогнуло от удара. Разлепила веки и почувствовала рыдания, подступающие к горлу, мешающие дышать. Больше не сдерживаясь заголосила, как армянская плакальщица на похоронах, колотя кулаками по груди Погодского, обтянутой разодранной, грязной рубахой.

— Гад, сволочь, подонок. Я думала, что ты погиб.

— И поэтому ты тоже решила сброситься с моста? Так себе идея, если честно, — хмыкнул этот паразит, как то слишком уж крепко прижимая меня к себе.

— Я хотела тебя спасти и убить, — всхлипнула я, мажа соплями ткань на его груди.

— Сопливых вовремя целуют, Анфиса, — ухмыльнулся Синоптик. — Надо было тебе добить меня тогда, когда я свалился на твой балкон. У тебя был восхитительный шанс. И все было бы проще. Аллесгут даже тебя бы премировал, по Брежневски расцеловал, и подарил Мазератти, которое, кстати, ему принадлежало. Я подумал тут, ты ведь права. Мы, действительно, в ответе за тех. Кого приручили.

— А вот хрен тебе. Еще никто не смог меня приручить, — зло выплюнула я, с неохотой отрываясь от его чертова тела.

— Кроме Шмыги, да? — противная усмешка перекосила слишком красивое мужское лицо, которое не испортила даже, пересекающая его, глубокая ссадина. Мне показалось, но голос Антона дрогнул, и в нем послышались нотки ревности, что ли? — Кто ты такая, и почему не сдала меня своим подельничкам?

— А ничего, что это ты свалился мне на голову? Я тебя не звала, между прочим. Сидела и бухала в одного, потому что все, все кому я доверяла меня бросили. И этот дешевый скальп — Шмойлов тоже. Приятно тебе, да, слушать, какая я неудачница? Или ты думаешь, я с бубном танцевала, заманивая раненых придурков в свою квартиру, пока мой жених клялся в вечной любви у алтаря, другой бабе.

— Свадьбы еще не было. Перенесли из — за нашего стобой побега, принь. Ты расстроила событие века. — хмыкнул Погодский, отталкивая меня от себя, — беги, может еще успеешь вернуть свое кровавое сокровище. Хороша парочка — убийца и катала. Вы порвете все бандитское сообщество, куколка.

Я замерла. Он врет. Не может быть.

— Ты лжешь, — прошептала я, — Димка подонок, сволочь, предатель, но он не убийца.

— Скажи это Сонечкиной матери, — сплюнул себе под ноги Синоптик и пошатываясь пошел по дороге. Не обращая на меня внимания. Я засеменила за ним и он не прогнал, что уже радовало.

— Пойдем быстрее, скоро по наши души соберется толпа здесь, — наконец выдавил из себя Погодский. Он снял рубашку и повернувшись ко мне обвязал ее рукава вокруг моей талии.

— Тебе в лесу сожрут комары, — вякнула я, пытаясь вложить в голос хоть немного злорадства.

— Это лучше чем сдохнуть от рук маньяка — дальнобоя, позарившегося на твои прелести, — улыбнулся балбес, — да и я, честно сказать не могу долго разговаривать с голозадыми женщинами.

У мужчин всегда виновата женщина. Даже если она сто раз красотка, имеет пятьдесят высших образований, шьет, вяжет, слова лишнего не скажет, ну и дальше по тексту — виновата будет это космически прекрасная и идеальная во всех отношениях, эталонная богиня. Это я так про себя, если что.

Погодский сопел, как обиженный бегемот, и шагал напролом, сквозь лесной бурелом. Совсем не заботясь о том, что позади него, гордо расправив плечи, плывет нежная лебедушка. Ну ладно, вру я. Я едва ползла, передвигая ногами, обмотанными оторванными от Синоптиковских брюк тряпками, заменяющими мне онучи. Выглядела я конечно, как прокаженная перехожая калика с холстов великого Репина. Лицо распухло от комариных укусов и зудело так, что хотелось содрать кожу. Одновременно хотелось пить, писать и плакать.

— Тох, далеко еще? — простонала я, когда очередная ветка, откинутая Погодским, хлестанула меня по лбу.

— Тебе я не Тоха, — хмыкнул этот паразит, резко повернувшись ко мне, так, что я оказалась прямо перед ним. — Хочешь я тебя понесу?

— Чего это? — от неожиданности я очень изысканно, а главное громко икнула. — И вообще, отвали. Сама дойду, Дон Кихот Ломанческий, блин.

— На Дульсинею ты не тянешь, — хихикнул нахал. — Просто ты слишком медленная, плетешься, как черепаха. А нам в затылок дышат злые парни с большими пистолетами. Андестенд?

— Аллес гут, — вредно ответила я, и оттолкнув галантного джентльмена, бодро зашагала по осыпавшейся хвое. Далеко не ушла, правда. Зацепилась этой вонючей онучей за валяющийся на земле дрын, и со всей силы грохнулась на кучу какой — то прели. Что — то подо мной завозилось. Я заорала в голос. Потому, что-то, что живет в лесных норах гораздо страшнее головореза с перекошенной мордой, лично для меня. Синоптик ломанулся ко мне Что — то серое, молнией вылетело из-под моего орущего — трепыхающегося тельца, ударилось в ноги спасителя. Погодский не удержавшись на ногах начал заваливаться прямо на меня.

— Ыхк, — мне показалось, что из меня весь воздух выбило, когда огромная туша балбеса вдавила меня в землю. А еще, из меня выбило остатки здравого смысла и разума. Потому что, то, что я почувствовала, назвать отвращением и презрением, язык у меня не повернется. Во рту пересохло, словно мы с Антоном неделю блуждали по пустыне.

— Ты жива? — пропыхтел Синоптик, легко приподняв верхнюю часть своего тела, оперевшись на руки. Теперь я лежала под ним, и могла видеть мужественное встревоженное лицо, чувствовать дыхание. Пахнущее почему — то мятой, на своем лице, и еще, ощущать низом живота….

— Слезь с меня, — зло выплюнула я, — и никогда, слышишь. Никогда, не смей прикасаться ко мне даже пальцем, ли я перережу тебе горло, даже раньше, чем Аллесгут.

— Да, мне тоже неприятно, — отводя глаза буркнул Синоптик, и суетливо вскочил на ноги. — И вообще, ты не в моем вкусе. И баб татуированных я не люблю.

Интересно, как он узнал, что у меня тату. Оно ведь незаметно никому, на внутренней стороне бедра я набила маленькую ласку, почти в паху. Давно набила, по глупости. Тогда я считала себя королевой игры, бесшабашной и был мне сам черт не брат. Да твою ж мать. Он то встал на ноги. А я так и осталась лежать на земле, призывно раскинув ноги, дурацкая, некогда белая, рубашка в таком положении ничего не скрывала. Проследила взгляд Погодского, прикованный к маленькой цветной татушке, схватила с земли валяющуюся рядом шишку и со всей силы запулила ее в лоб этому извращуге. Он на лету поймал ее, склонился ко мне, ухватил пальцами за шкирку. Черт, это уже начало входить у него в привычку. Перекинул меня через плечо, и потащил через лес. Очень, кстати, обидно, что тебя несут на плече, как рюкзак, с торчащей к небу, полуголой жопой.

— Чертов гадский заяц, — бухтел Синоптик, бодро шагая по лесу. — Чертова, адская баба, которая упала на заячье гнездо. Бросить бы тебя тут к псам собачьим, сколько бы сразу проблем исчезло.

— Так брось, что тебя сдерживает? — икнула я.

— Бесконечная порядочность и впитанное с молоком матери чувство ответственности.