Изабель Вульф - Разлуки и радости Роуз

— Спасибо, — замявшись, ответил Тео. — Вы вручаете золотую звезду за примерное поведение? — с усмешкой спросил он.

— Нет, — ледяным тоном ответила я. — Можешь не рассчитывать. — Меня так и подмывало сказать ему, что он делает все возможное, чтобы заслужить свою первую черную метку. — Ладно, располагайся как дома, — процедила я сквозь зубы, взяв сумку.

— Большое спасибо. Я… постараюсь.

— Если возникнут какие-нибудь вопросы, звони по мобильному… вот. — Я протянула ему визитную карточку. Накинула замшевый жакет карамельного цвета и вышла за порог. Тео последовал за мной, чтобы занести оставшиеся вещи. ККРРРЯЯЯК! Над нашими головами взорвалась еще одна ракета. БУМ! ТРАХ-ТАРАРРАXXХ!!! БУУУУММ!!! Каждый взрыв на мгновение озарял террасу вспышкой, после чего дома погружались в могильную темноту.

— От уличных фонарей никакого толку, — предупредила я Тео, выуживая из сумки ключи от машины, — будь осторожен.

— Да, я уже заметил. Совершенно ничего не видно.

— Я даже хочу пожаловаться в городской совет, — недовольно проговорила я.

— Нет! — вскрикнул он. — Прошу вас, не надо! Приятного вечера, — мило добавил он, взял коробку и зашел в дом.

Поворачивая ключ зажигания своего старенького «поло», я наблюдала за Тео и размышляла над этим странным диалогом. Почему это он не захотел, чтобы я пожаловалась в городской совет на вечно не работающие фонари? Очень странно… Нажав на тормоз и двинувшись с места, я подумала, не совершила ли я чудовищную ошибку. «Вы вручаете золотую звезду за примерное поведение?» Ну и ну! Какой наглец! А это грубое замечание по поводу моих волос? Как только мои волосы не называли — чаще всего «кудри в стиле прерафаэлитов» и еще «струящиеся», «роскошные кудри», «пружинки», даже «неуправляемые», но никому не пришло в голову сказать, что они вьются «мелким бесом». Бред какой-то! Надо же думать, что несешь! И этот черный футляр зловещего вида — что там за чертовщина? Еще ничего, если музыкальный инструмент, но вдруг там самурайский меч? И вот, стоя на светофоре, я внезапно представила, как меня находят мертвой в кровати и кровь из меня капает как из дуршлага — наверняка попаду на первые страницы газет. «ВЕДУЩАЯ КОЛОНКИ НАЙДЕНА МЕРТВОЙ В КРОВАТИ!»; «КОШМАР НА УЛИЦЕ НАДЕЖДЫ!» Нет, лучше «КРОВАВАЯ РЕЗНЯ НА УЛИЦЕ НАДЕЖДЫ!» или «КРОВАВАЯ СМЕРТЬ ВЕДУЩЕЙ КОЛОНКИ!» «ПЕЧАЛЬНЫЙ КОНЕЦ КОСТЕЛЛО!» — неплохо, но слишком мелодраматично, может, лучше «РЕЗНЯ В ЮГО-ВОСТОЧНОМ ЛОНДОНЕ!» «Дейли пост», разумеется, пойдет вразнос. Р. Соул будет благодарить небо за шокирующую историю и, может, даже сам сочинит заголовок. Он в этом деле мастер. В конце концов, именно перу Рики принадлежат бессмертные слова: «БЕЗГОЛОВЫЙ ТРУП ТАНЦОВЩИЦЫ ОБНАРУЖЕН ТОПЛЕСС!»

Я нажала на газ, и тут мне пришло в голову: что, если мое убийство не попадет на первую полосу? Мой развод с Эдом не продвинулся дальше пятой страницы. И задумалась, покажут ли меня по национальному телевидению. Наверное, покажут. В десятичасовых новостях я удостоюсь эфира на две минуты и не меньше одной минуты на Радио-4. Проезжая по Кеннигтон-роуд, я размышляла, сочинят ли обо мне некролог для национальных газет. Несомненно, они напечатают мою фотографию, ту, что наверху колонки, — между прочим, очень удачную, — но что будет написано в самом некрологе? Скорее всего, они поручат это другой ведущей рубрики психологической помощи — не дай бог Ситронелле Прэтт! Нет, нет, умоляю, только не она — представляю себе, что она напишет. «Роуз Костелло подавала слабые надежды в качестве ведущей своей колонки», — так она проклянет меня сомнительной похвалой. «Как печально и трагично, что мы никогда не узнаем, суждено ли было осуществиться этим надеждам». Я мысленно пообещала себе назавтра первым делом позвонить всем редакторам раздела некрологов и предупредить, чтобы в случае моей смерти звонили двойняшкам.

Потом я немного расслабилась и стала рисовать в воображении картины своих похорон. Это будет печальное, но достойное мероприятие. Гроб будет украшен большим букетом белых лилий — нет, не лилий, конечно же, роз, это же очевидно, ведь меня зовут Роуз, — красных роз, под цвет волос. Сильнее всего будут убиваться двойняшки: уверена, роль плакальщиц им подойдет идеально. Опять остановившись на светофоре, я представила, как они возьмутся за руки, в черных платьях, со струящимися по очаровательным щечкам слезами. У алтаря будет мой огромный портрет, и соберется человек сто, не меньше. Может, и больше, если читатели тоже надумают прийти. Тогда народу будет намного больше. Вероятно, человек триста-четыреста или даже пятьсот. Я слышала, как они поминают меня приглушенным, уважительным шепотом под звуки органа.

— Невероятно! Какая трагедия!

— Она была такой красивой и доброй.

— Великолепная фигура.

— Она могла носить все, что захочется.

— Даже брюки в обтяжку.

— Да, и она помогла советом стольким людям.

Я увидела Эда, который опоздал. Он обезумел от горя. Мари-Клер пыталась не позволить ему прийти, но он отшвырнул ее в сторону.

— Нет! — закричал он. — Меня ничто не остановит! И кстати, Мари-Клер, ты мне больше не нужна!

Поскольку церковь была набита битком, Эду пришлось стоять в задних рядах. Между прочим, мне понравилась черная ленточка на ошейнике Тревора, милый нюанс. И вот Эд уже не в силах себя контролировать, он вне себя от горя. Он рыдает так громко, что все оборачиваются. Мои друзья (и читатели) разрываются между презрением к нему за то, что он так плохо обошелся со мной при жизни, и жалостью, потому что моя смерть привела его в ужас.

— Это я во всем виноват! — завывал он. Церковный хор запел «Не покидай меня». — Если бы я ее не предал, этого никогда бы не произошло! Бремя вины будет со мной вечно!

Довольная его признанием, я представила, как все собрались у моей могилы. Эд все еще плакал, как ребенок, бросая последний комок земли на мой гроб.

— Боже, посмотрите на него — он убит горем!

— Он никогда не оправится от потери.

— Он не заслуживал эту женщину.

— Он не ценил ее.

— Пойдем, Эд, пора домой.

И вот все ушли, а на кладбище Южного Лондона опустилась тьма и безлюдие. В эту минуту я поняла, что единственная причина, по которой я лежу в могиле, всего лишь в том, что я пустила этого отморозка Тео Шина в свой дом. К тому моменту я уже похолодела от ужаса и осознала, что взяла на себя огромный риск, и ради чего? Пары лишних фунтов? Это очень глупо! И тут зазвонил мобильник.

— Роуз? — услышала я, нацепив наушник.

— Да?

— Это Тео. — Мамочка! — Я хотел спросить, вы сегодня вернетесь домой?

— Зачем тебе это знать?