Барбара Вуд - Роман с призраком

Я вспомнила Гарриет, которая лежала на моей кровати, плакала и угрожала, что уморит себя голодом. Припомнилась и первая ночь со всеми испытанными кошмарами. Теперь, когда наступили бодрящие утренние часы и дневной свет заполнял комнату, придавая мне смелость, я приблизилась к платяному шкафу и резко открыла его дверцу. Внутри в прежнем положении висели синие джинсы и футболка, которые были на мне во время путешествия из Лос-Анджелеса. Затем я открыла другую дверцу: кроме нескольких скрюченных вешалок, в шкафу больше ничего не оказалось. Всего лишь пустой старый платяной шкаф, и больше ничего.

Я стала наводить порядок на постели, собрала вещи в небольшую кучу для ручной стирки и вернулась на кухню к бабушке.

— Что ты собираешься делать? — спросила бабушка, когда мы доели все гренки и бекон.

— Я пойду прогуляюсь, немного подышу воздухом.

Она посмотрела в окно на чистое голубое небо.

— Похоже, сегодня хорошая погода, но в этих местах ее никогда не угадаешь. В любое время небо может затянуться облаками.

— Бабуля, я оденусь потеплее. А дядя Эд и тетя Элси еще не скоро приедут.

Хотя бабушке не хотелось меня отпускать, она все же уступила. Я натянула два джемпера, надела вязаную шапочку, шею повязала шерстяным шарфом.

— Куда ты пойдешь? — спросила она.

Из окна гостиной было видно просторное поле и ведущая к нему тропинка, уходящая за дом.

— Куда ведет эта тропинка?

— Там Ньюфилдская пустошь. Она тянется вдоль одного из каналов реки Мерси. Ты не заблудишься, если пойдешь по ней. Иди до конца дороги, сверни на Кент-авеню и снова иди до конца. Через пять минут ты придешь к пустоши. Только слишком долго не гуляй, хорошо?

Бабушка проводила меня до двери, еще раз попросила не задерживаться, затем закрыла за мной дверь. Я стояла на ступеньках и заправляла концы шарфа за воротник джемпера. Светило яркое солнце, бодрящий ветер дул в лицо. На другой стороне улицы виднелись кирпичные дома с маленькими садиками и припаркованными машинами. И вдруг меня охватило странное ощущение, что мне вовсе не хочется быть на улице. Я спустилась на ступеньку и остановилась. Откуда возникло это нежелание? Еще пять минут назад так хотелось поскорее выйти из дома. А сейчас какая-то смутная сила подстрекала остаться. Такое ощущение, будто дом не желал, отпускать меня. Я покачала головой и заставила себя спуститься по ступенькам.

Коря себя за такие фантазии, я пошла по дорожке, миновала скрипучие ворота и вышла на тротуар. Какие глупости! Дом пытается удержать меня в своих стенах! Даже смешно. Итак, сопротивляясь обжигающему ветру и стараясь не оглядываться на дом бабушки, я уже шла по Джордж-стрит, наслаждаясь холодной погодой и свободой. Затем свернула на Кент-авеню и дошла до того места, где булыжники сменились покрытым растительностью краем пустоши.

Ньюфилдская пустошь представляла собой бесплодный кусок бросовой земли шириной в несколько акров и тянулась вдоль ответвления реки Мерси на целую милю. Она местами то чуть поднималась, то опускалась, редкие клочки изумрудно-зеленой травы сменялись каменистыми полосами, разрыхленной землей и рассеянным повсюду колючим утесником. Ступая осторожно, чтобы не зацепиться брюками за крапиву, я направилась в сторону канала. Чистый прозрачный воздух наполнил мои легкие, лицо ласкало осеннее солнце. Удивительно быстро у меня поднялось настроение, стоило только отойти от дома бабушки. Отчаянно хотелось находиться подальше от мрака и тревоги, которыми был полон этот дом, а также от бабушки, чтобы побыть наедине со своими мыслями.

Прошло всего лишь два дня и три ночи, как я живу в доме бабушки, но это время мне показалось вечностью. Как утомительно это путешествие, и — главное — никак не удается взять себя в руки: казалось, будто эмоции, мысли, воображение и даже собственное тело мне не подчиняются. Почему? Неужели в этом виноват долгий перелет? Но ведь его последствия к этому дню уже должны были изгладиться. Может быть, виновата незнакомая обстановка, новые люди, другая культура, возвращение к месту рождения после стольких лет?

Я шла по полю и, задумавшись, не обращала внимания на окружавшую местность.

Хотя на эти вопросы можно было найти рациональные ответы, мои мысли снова и снова возвращались к дому бабушки. К самому дому. Какой бы оборот ни принимали мои размышления, все заканчивалось выводом, что дом бабушки странным и необъяснимым образом действует на меня. Эта мысль уже стала навязчивой.

Я дошла до канала и остановилась. К берегу пришвартовался и качался плавучий дом, на его палубе сушилось развешенное белье. Два мальчика присели у берега и дразнили кого-то палками. Ряд однообразных двориков примыкал к пустоши. Дома были окружены старыми осыпавшимися кирпичными оградами с проржавевшими воротами. Который из них принадлежал бабушке? И чем же он так непохож на все остальные?

Разумеется, не внешним видом, этот дом так мало отличался от других собратьев на Джордж-стрит, что глаз не мог его выделить. Все дело скорее атмосфере этого дома. Казалось, будто он почти дышал, будто в нем обитало какое-то существо. Нечто незримое…

Стараясь отогнать странные наваждения, я продолжила путь по пустоши и думала о бабушке. Представила ее лицо, его поразительную изменчивость: оно становилось то красивым, то старым, то обыденным, то сияло, то мрачнело. Меня поражала ее энергия, способность в таком возрасте обходиться без посторонней помощи, заботиться о том, чтобы мне было уютно, смело смотреть в лицо превратностям жизни. Особенно если учесть, что она прожила с одним мужчиной шестьдесят два года и вдруг осталась одна.

«Каково жить с одним мужчиной шестьдесят два года? — спросила бабушка в первый вечер нашей встречи. — Я легла в брачное ложе девственницей, а он был мне все равно что чужой».

Я вспомнила Дуга, нашу первую ночь вместе и нашу последнюю ночь. Бабушка прожила с дедушкой шестьдесят два года, пока скорая не увезла его. Мы с Дугом прожили шесть месяцев, пока я не решила поставить точку.

— Анди, у тебя сдали нервы, — говорил Дуг в последний вечер. — Ты увидела, что наши отношения зашли слишком далеко и приняли серьезный оборот, поэтому ты и решила выйти из игры, покончить со всем, пока не стало больно. Тебя пугают страдания.

Защищаясь, я спросила:

— Разве не все боятся страданий?

— Ты права. Но откуда ты знаешь, что придется страдать? Я люблю тебя, и, думаю, ты любишь меня, хотя никогда в этом не признавалась. Чего ты испугалась?

Когда я четыре дня назад села в самолет, вылетавший в Лондон, у меня не было сомнений насчет своих отношений с Дугом. Он был прав, мне не хотелось обременять себя глубокой привязанностью, к которой он стремился. Мне не нужны были ни брак, ни семья, хотелось быть свободной и необремененной. Именно это слово я произнесла, когда сказала ему, что хочу порвать с ним — «необремененной». Дуг тогда спросил: