Донна Кауфман - Правила Золушки

Еще не спустившись с лестницы, он узнал старшего из них.

– Хол?

Шейн ухмыльнулся, заметив, как тот, кого он когда-то называл дядей, расплылся в довольной улыбке. Шейн пожал протянутую руку и обнял его. Прежде Шейну казалось, что Хол гораздо выше.

– Много воды утекло, – проговорил Шейн, удивляясь своим чувствам.

– Слишком много, – ответил Хол, похлопывая его по спине. Голубые глаза потускнели, но глядели по-прежнему зорко.

Хол Калловей был личным адвокатом бабушки и ее старым поклонником. С большим теплом и пониманием он относился к Шейну, когда у того возникали проблемы, и даже разбирался с его школьными делами. Его советы помогли Шейну избежать многих неприятных ситуаций. Идеалом мужчины в детстве для него был Хол.

– Думал, ты уже на пенсии, – проговорил Шейн, чувствуя, как к горлу подступает комок.

– Не знал, что, находясь на Бора-Бора или где там еще, ты так осведомлен.

Шейн улыбнулся.

– Я уехал с Бора-Бора несколько лет назад. Но я всегда в курсе важных событий.

На лице старика промелькнуло выражение печали, и Шейн тут же пожалел о своих словах. Несмотря на любовь к Шейну, Хол долгие годы испытывал глубокие чувства к Александре, хотя та не хотела ни признавать их, ни отвечать на них. «Это было ее ошибкой», – всегда думал Шейн. И одновременно желал, чтобы Хол нашел кого-нибудь, кто ответил бы ему взаимностью. Как-то Шейн напился после того, как его бросила девушка, с которой он встречался две недели, и спросил Хола об его чувствах. Тот только пожал плечами и сказал, что человек любит того, кого он любит. Не всегда можно выбирать.

На секунду Шейн представил лицо Дарби. Она была мила, она была здесь, и она понимала его неприязнь к семье. Чего еще? Ничего такого он не думал. У нее ранчо, которым надо заниматься.

А у него – империя, которую нужно перестроить.

– Мои соболезнования. – Впервые за все это время он искренне произнес эти слова. – Знаю, ты всегда хотел, чтобы мы с ней не ссорились. Мне жаль, что я тебя разочаровал, Хол.

Тот покачал головой, но в глазах застыла печаль.

– Не стоит. И, отвечая на твой предыдущий вопрос, скажу: я действительно на пенсии. Но Александра сохранила мою фирму, и они попросили меня вернуться и разобраться с этими непростыми делами. – Теперь его улыбка была и в глазах. – Воля у твоей бабушки была железная, и я понимал ее лучше, чем другие. Кто же еще поможет тебе расхлебать эту кашу, а?

Шейн сжал его плечо.

– Каша еще та. А ты не мог уговорить ее оставить все тому, кто имеет хоть малейшее представление, что со всем этим делать? – Шейн пошутил, но улыбка исчезла с лица Хола, и он стал очень серьезным.

– Видимо, ты утратил надежду снова стать частью семьи, но Александра рассчитывала на это. Разумеется, она думала, что ей отпущено больше времени, но все равно, ожидая тебя, не сидела сложа руки. – Хол поднял руку, предупреждая возражения Шейна. – Она на самом деле была в бешенстве, узнав о твоем дезертирстве. Твоя бабушка не привыкла, чтобы ей противоречили. А ты, последний из Морганов, просто наплевал на все, что она сделала... – Он запнулся, качая головой. Его тусклые глаза внезапно загорелись. – Прости меня. Я не хотел... Думал, что уже давно примирился с этим. Я полагал, ты понимаешь, что за ее сильной личностью скрывался ранимый человек.

– Ранимый? – недоверчиво переспросил Шейн. – Она когда-нибудь думала, что со мной делает? Она хотела выйти за дедушку, после его смерти охотно возглавила семью, и, могу добавить, весьма преуспела. У меня никогда не было такого выбора. Она когда-нибудь интересовалась моими надеждами, моими мечтами? Мы не могли разговаривать, Хол. Она диктовала свою волю, а мне предлагалось падать перед ней ниц и превозносить ее намерения. Не важно, нравится ли мне это и сделает ли это меня счастливым. Я был просто дорогой, по которой она шла. – Шейн не отводил взгляда от Хода, но смягчил тон: – Поэтому я выбрал свой путь. И не жалею об этом. – Он коснулся руки старика. – Мне действительно неприятно, если это тебя обижает. Этого я бы не хотел. Но моя бабушка – не единственный ранимый человек на земле.

Хол смотрел ему прямо в глаза, не говоря ни слова. Потом отступил назад и указал на человека позади него:

– Шейн, это Уильям Бакстер. Он занимался делами твоей бабушки с тех пор, как я ушел на пенсию.

Шейн поздоровался, оценив крепкое рукопожатие. Они с Холом слишком разошлись во мнениях, нужен был кто-то третий, чтобы смотреть на вещи непредвзято.

– Рад познакомиться с вами. Ценю ваше желание помочь мне разобраться. – Он глянул на Хола: – Я действительно ценю это. Больше, чем тебе кажется.

Тот кивнул. Шейн постарался расслабить плечи, потом улыбнулся и указал на рабочих, снующих вокруг с букетами цветов:

– А теперь, может, кто-нибудь из вас мне объяснит, что за чертовщина здесь творится?

Ожидая в аэропорту Стефана Бьорнсена, Дарби не знала, к чему ей готовиться. Скорее всего, партнер отца – пожилой седеющий мужчина со спокойной улыбкой и внимательными голубыми глазами, которые сразу распознают все, что нужно. Представив себе гостя, девушка решила, что будет вести себя вежливо и не станет волноваться. Она была только леденцом на палочке, и ничем больше.

Сегодня вечером им предстоит быть на благотворительном празднике, и поговорить вряд ли удастся. Конечно, Дарби беспокоило, что ей придется знакомить гостя с людьми, которым гораздо интереснее обсуждать ее внезапное возвращение у нее за спиной. «Да пошли они все», – подумала Дарби с вызовом. Черт с ней, с этой папашиной сделкой, она не собирается брать на себя и это. В следующий раз пусть прыгает в самолет и встречает своих гостей сам.

Она будет учтива с мистером Бьорнсеном, будет сопровождать его и завтра, как можно раньше, доставит в Фо-Стоунс. Если ей и нужно провести пару дней в семейном склепе, пусть они будут покороче. Стефан, думается, быстро освоится и оставит ее в покое. Потом – сразу на запад. Домой. К покою и одиночеству.

На мгновение она вспомнила Шейна, и ей стало интересно, будет ли он сегодня на благотворительной вечеринке? Или на Бельмонтском празднике на выходных? Он сказал, что в их отношениях еще ничего не ясно. Она много думала об их встречах и была с ним согласна. Дарби хотелось позвонить ему, рассказать, где она, и получить приглашение в Фо-Стоунс или еще куда-нибудь. Было бы о чем подумать в ожидании гостя.

Можно было позвонить Мерседес. Ну ее к ботоксу, решила Дарби и выпрямилась, пытаясь разглядеть Бьорнсена среди людей, выходивших из дверей таможенного терминала. Шофер рядом с ней и так держал в руках табличку с именем Стефана, но Пеппер предупредила: отец требовал, чтобы гостя встретила в аэропорту сама Пеппер. Дарби вздохнула и отклонилась назад. Ее ноги, привыкшие к сапогам, устали от каблуков. Одежда была непривычная, слишком мягкая. Совсем не хлопковая. И все должно быть тщательно заправлено и подоткнуто. В блейзере с мягкими плечиками она чувствовала себя футбольным защитником.