Бывшие. Я до сих пор люблю тебя - Даша Черничная

дочь, и я желаю тебе самого лучшего. Мне бы хотелось думать, что это обоюдно у нас с тобой.

У дочки из рук падают джинсы на пол, она смотрит на меня расстроенно.

— Я обидела тебя, мам?

— Мне неприятно то, как ты общаешься с Вовой. Я не могу находиться меж двух огней.

Эми виновато опускает глаза в пол и говорит тихо:

— Я просто хотела, чтобы вы с папой снова сошлись. И во Франции вроде как между вами потеплело, но мы вернулись, и снова появился этот костоправ и папина баба.

В глазах дочери слезы, и я, не сумев сдержаться, подхожу к ней, беру за руку, помогаю сесть на кровать.

— Эм, это нормально, что ты, как ребенок, хочешь, чтобы оба родителя были рядом, но в реальной жизни все так не работает. Одного желания мало. Сейчас нас с твоим отцом устраивают наши личные жизни. Но даже если что-то поменяется, это будет только наш выбор. А пока, пожалуйста, просто прими то, что есть. Я с Володей, а папа с Инессой. Не нужно хамить нам или им, тем более когда никто не давал повода вести себя невежливо.

— Но вы же не любите этих своих Володь и Инесс, — хлюпает носом.

Прижимаю голову дочери к себе, глажу ее по волосам.

— Иногда одной любви недостаточно, чтобы быть вместе. Любовь это прекрасно, но должно быть что-то еще. Уважение, забота, доверие и много-много всего.

— А как же в омут с головой? — поднимает на меня красные глаза.

— Это красиво звучит, но в реальной жизни живет недолго.

Например, три месяца. А потом еще за три забывается раз и навсегда.

Глава 23. Все, что было

Герман

Тринадцать лет назад

— Сын, соберись. Поднимайся!

Отец толкает меня в плечо, и я сажусь на диване.

Башка трещит, в висках пульсирует. Во рту сухо, язык прилипает к небу.

С трудом разлепляю глаза, и яркий солнечный свет тут же долбит в глаза. Задеваю ногой бутылку, она со звоном заваливается на бок. Из нее ничего не выливается, она пуста. Как и моя гребаная душа.

Отец поднимает бутылку и кривится.

— Полгода прошло, сын.

— Знаю я, бать… знаю…

А в душе пусто так же, как и в тот день, когда она выставила меня с вещами за порог.

Думал, может, это поможет — бессознательность и зеленая тягучая бездна, в которую я стабильно скидываю себя.

А потом поднимаюсь, сутки дурман выветривается, возвращаю себе человеческий вид и еду к ней. К Тами и моей дочери. К двум девочкам, которых любил больше всего на свете.

И люблю до сих пор, конечно.

— Пора браться за ум, сын. Ты молодец, выдаешь хорошие показатели. Вся компания обсуждает твой отдел. То, что ты собрал рядом с собой умных, дельных ребят. Вставай и поезжай на работу, они ждут тебя.

— Жаль, что только они… — запускаю руку в волосы и оттягиваю их до боли.

Хочется вырвать их с корнем, чтобы хоть немного заглушить ту тоску, что жжет внутри.

Отец садится рядом, кладет руку мне на плечо, тяжело вздыхает.

— Молодые вы. Неготовые ко взрослой жизни. Просто не вывезли.

— Да, бать… не вывезли, — роняю голову на руки.

Отец по-доброму смеется, треплет меня за волосы:

— Соберись, Герман, это не конец света. Все еще можно исправить, сын. Но для начала разберись в себе.

Еду на работу с отцом, пытаюсь вникнуть в дела, но голова чугунная, мысли летят к Тами, к Эми. Душа рвется к ним. Беру в руки телефон, просматриваю все наши фото, от начала до самой последней — той, где уже нет света в глазах. Ни в ее, ни в моих.

В обед срываюсь и еду к ним.

Тамила как раз должна гулять с дочкой. Паркуюсь у подъезда и выхожу. Собираюсь направиться внутрь, но останавливаюсь как вкопанный.

На детской карусели Эмилия, рядом пацан ее же возраста. Тами стоит с одной стороны, а какой-то мужик с другой. Катают детей, улыбаются друг другу, увлеченно обсуждают что-то.

Нутро выворачивается от противоестественной картины. Так не должно быть.

Рядом с Тами, рядом с дочерью должен быть я.

Должен.

Но меня нет.

Я топлю себя во всем, что горит, беспорядочно встречаюсь с девушками, пытаясь найти хоть отдаленно похожую на Тами, а Тами тем временем вот… общается с другими.

Увидев меня, она тепло прощается с парнем, забирает Эми и подходит ко мне.

Ее лицо светится. Она похудела, да. Черты лица заострились, она не красится совсем, но ей это и не нужно, потому что Тамила и без того прекрасна.

— Привет, ты рано. Мы ждали тебя в воскресенье.

Я как придурок цепляюсь за это «мы», запоздало понимая, что ко мне оно больше не относится. Оно относится к Тами и Эмиле. Но не ко мне.

— Решил проведать вас. Это кто? — киваю подбородком на типа, который пялится на мою жену.

— Это Влад, он живет в соседнем подъезде.

— А жена его где?

— Они вроде как не женаты, просто вместе воспитывают сына.

Как и мы. И все свободны. И никто никому ничего не должен, и ничто не мешает завести отношения.

— Я тут, между прочим, от тоски по тебе на луну выла! — надувает губы Инесса.

А я перехватываю руль поудобнее и слепо смотрю вперед.

Перед глазами картина, как костоправ уводит мою бывшую жену.

А я, как последний кретин, ждал, что она обернется и посмотрит на меня. Инесса что-то трещала мне на ухо, но я не слышал ни слова, только смотрел на удаляющийся силуэт Тами с ровной спиной и гордо поднятым подбородком.

Не повернулась.

И что бы ты сделал, Титов, если бы она повернула голову и посмотрела на тебя?

Она не верит тебе. У нее верный и приторно-вежливый, до мозга костей правильный ухажер. А ты остался где-то далеко в прошлом.

В Париже это было так… развеяться она хотела. Забыться. Поддалась на атмосферу города всех влюбленных, растаяла. А наутро собралась, потому что права таять больше не имеет.

Что ты сделал, чтобы она поверила?

А ничего не сделал.

Пару слов сказал — а она что, растаять должна, как пломбир на солнце, и к твоим ногам стечь?

Тамила взрослая, уважающая себя женщина, которая идет по жизни ровно и четко знает, чего хочет. А хочет она простых вещей, как мне кажется: счастье дочери, процветание бизнеса и опора, сильное плечо рядом.

Уверенный в себе, тот, на кого можно положиться и встать