Замуж в наказание - Мария Анатольевна Акулова

Откуда об этом узнала Лейла – даже не спрашиваю. Точно так же, как вся община гудела о моей позорной выходне, теперь гудят о нашей с Салмановым предстоящей женитьбе. Я так и не дала согласия, папа не поговорил со мной хотя бы для соблюдения формальности, я уж не говорю о честной беседе отца с дочерью по душам. Он продолжать гнуть линию убежденности в том, что спасает меня.

Отдавая мужчине, который однажды уже не справился.

Почему они развелись этой Дарьей – Лейляша пока что не знает. А я могу предположить: потому что даже в этом мы с ним непоправимо разные.

Для меня семья – это главная ценность. От нее нельзя отказаться, как бы сложно ни было. Я бы боролась за свою до конца. А он… Попробовал, наигрался, переступил, дальше пошел…

Почему-то представляю себе его брошенную бывшую жену несчастной использованной женщиной.

Они прожили вместе пять лет. Столько же Салманов в разводе. Отдохнул, решил дать формальному союзу еще один шанс?

Ждет от своей большей покорности?

Её не будет, как и новой семьи. Пусть выбирает другую, а меня оставит в покое. Как видно, его цену на рынке неудачный опыт не снизил. Наоборот. Тогда он был просто студентом. Теперь – важный человек. И без разницы, что человек-то он, возможно, дерьмо…

Кроме прочего, я про себя в последние дни много ругаюсь. Теряю мотивацию продолжать жить по тем правилам, которые долгие годы принимала из уважения и безграничной любви к родным.

Кажется, что с каждым новым мои вдохи становятся все более поверхностными. Я жду не дождусь момента, когда окажусь на свободе и вдохну так, что заболят легкие.

В моей голове уже собран рюкзак. Я знаю, что в какой кармашек положу. Найдена комната на первое время. Куплена новая симка. На память заучен номер Лейляши, но позвоню я ей месяца через три. Не раньше.

Я знаю, что Митя ждет резкого изменения моего поведения после побега, но этого не случится. Пусть я во многом разочарована, ценности в душе сохранила. Мы заживем с ним одной семьей, только если поклянемся друг другу в верности перед Всевышним. Теперь не потому, что это хотел бы папа. Это важно мне.

Сегодня я набирала Митю уже трижды, он скидывал, а потом написал, что занят. Меня это злит, конечно. С каждым днем всё сильнее. Это рушит и без того хрупкую веру в правильность собственного поведения, но мне раз за разом приходится себя успокаивать и смиряться.

Сейчас тоже.

Проверяю наш диалог. Вижу, что последнее сообщение Митя даже не прочитал, а мне бы уже удалить на случай, если отец попросит телефон…

«Ты же своим друзьям ничего не говорил, правда?»

Вопрос повис в воздухе. Щекочет мои нервы. Злюсь дико. Почти как на Салманова. Но терплю. Если честно, из последних сил.

Вздыхаю, откладываю мобильный и опускаюсь затылком на кровать. Сама сижу на полу. Теперь смотрю в потолок.

Слышу, что мама суетится внизу. Бекира дома нет, он в прокуратуре. Папа тоже где-то в городе.

В нашем доме царит неадекватно радостная атмосфера. Подозреваю, мама уже даже свадебные платья смотрит. Ждет, когда я оттаю и со мной можно будет поговорить о том, как же повезло…

А у меня каждый раз сердце разбивается, когда думаю, как легко все мои мечты перечеркнули. У меня уже никогда не будет долгожданной свадьбы. Счастливых глаз. Восторга подруг. Бабочек в животе. Максимум – просто роспись с Митей и никах в одной из столичных мечетей.

Только мы, Аллах, и мое непонимание, насколько наш союз ему угоден.

Наверное, если нет, он даст мне понять. Прошу об этом.

Слышу стук в дверь и отталкиваюсь затылком от покрывала. Первая моя реакция всегда одна – злость. Не хочу разговаривать с родными. Но выдавливаю из себя:

– Да…

Мама открывает дверь деликатно. Не распахивает, а медленно и не полностью. Заглядывает, оставаясь при этом в коридоре.

Мне хочется ядовито усмехнуться тому, как мастерски можно одновременно уважать мое личное пространство и мною распоряжаться, но какой в этом смысл?

– Айлин, мне папа звонил только что…

Мама делает паузу, а меня тошнит от того, как наигранно я вздергиваю бровь. Кажется, что сама же копирую манеру ненавистного прокурора. Из-за этого тошнит только сильнее. Не хочу с ним иметь ничего общего.

– Сказал, что передумал продавать меня в обмен на… Что, кстати?

– Айка… – Мама цокает языком, а я опять не получаю удовольствия от колкости. – Он о тебе заботится, кызым. Даже если ты сейчас не понимаешь – потом поймешь. Что этот твой… Даст тебе? Вот что, кроме позора? Тебе жить ещё, Айка. Долго. Мы хотим, чтобы в тепле, в уважении, в любви. А не таскалась за непойми кем…

Мама чуть ли не впервые хотя бы как-то объясняет их с папой позицию, а я думаю: когда кричала на него, наверное, думала иначе. Смирилась. И я должна смириться. Помню-помню. Может даже плюсы найти.

– Мне двадцать, мама. Я не ребенок. Способна определить, где хороший человек, а где…

– Энгрэ бэтек! (Вот бестолковая!) – Мама перебивает и всплескивает рукой. Становится обидно. Я не бестолковая. Но по дурацкой детской привычке прикусываю язык. Ненавижу этот паралич перед авторитетом старших. Зачем меня такой воспитали? – Ты уже определила. Все видели. Теперь баба определит.

Пару минут назад мама источала неловкость и вину, а сейчас выглядит совсем не так. Теперь мы играем уже другие роли. Она – закономерно обвиняет, я вынуждена защищаться.

– Завтра вечером Айдар-бей опять приедет, – мама произносит, у меня сердце ухает в пятки и возвращается на место, выбивая дикий ритм.

– Я не буду делать вид, что рада.

Голос сразу же садится. Кажется, что из кончиков пальцев в никуда сочится энергия, которую я бесконечно коплю.

Мама поджимает губы, я упираюсь кулаками в пол.

– А почему ты не рада, Айлин? Ты хотя бы присмотреться не хочешь?

Мотаю головой, мама вздыхает. Борется с моим упрямством и, наверное, своими сомнениями.

– А если я присмотрюсь и скажу, что Салманов меня совсем не привлекает, вы откажете ему?

Вопрос повисает в воздухе. Мама снова сжимает губы в тонкую линию. У нее, как у меня недавно, раздуваются ноздри. Мы не просто так мать с дочерью. Похожи. Всем похожи. И характером тоже. Ты же видишь во мне себя, мамочка. Почему предаешь?

– Завтра в семь, Айлин. На сей раз