Агнесс Росси - Юбка с разрезом

Я оставила работу еще до свадьбы. Я думала поступить в школу секретарей, изучить машинопись и стенографию. Лоррен, узнав о моих планах, наложила запрет: «Ты теперь Тайлер, поэтому работа в каком-то затхлом офисе не для тебя».

Джон возглавлял «Тайлер Машинери». Это был небольшой завод, многие работали там с тех пор, когда Джон был еще ребенком. Из офиса Джона была видна территория всего завода. Его устраивала такая работа. В глубине души, я думаю, он понимал, что мать отодвинула его подальше, где он не мог причинить особого вреда семейному бизнесу. Настоящие дела делались в каком-то другом месте. Но если это и задевало его, то он не показывал. Джон любил свою работу. Он тщательно все изучал, прежде чем поставить новое оборудование, изменить производственный процесс или просто уладить конфликт между парнями с конвейера.

У меня было такое чувство, будто меня подхватило, перенесло и опустило в незнакомую мне жизнь. Целый мир ограничивался для меня стенами дома. Дом и Джон. До замужества я испытывала к Джону скорее привязанность, чем страсть. Воспоминания о первом любовнике неотвязно преследовали, когда Джон целовал меня. Мальчик мой, ничего не изменилось оттого, что мы стали спать в своей собственной спальне, в своем собственном доме. Прежде секс существовал отдельно от всей остальной жизни. Я приходила в отель, раздевалась, занималась любовью, одевалась и шла домой. Когда я вышла замуж, секс стал такой же неотъемлемой частью дня, как утренний кофе. Мы занимались сексом каждую ночь, а часто и не только ночью. Я чувствовала, как меняюсь, становлюсь взрослее.

Я была или с Джоном, или одна. Я не видела свою семью и людей, с которыми работала в отеле. Это было похоже на переход с легкой сбалансированной диеты на питание одним шоколадом или сухарями. После физической и эмоциональной близости — к одиночеству. Я выросла среди людей, в толпе, а теперь с восьми утра до семи вечера одна в огромном доме.

Я всегда много работала по дому и ничего за это не имела. Теперь мне хотелось показать, как хорошо я умею это делать. С того мгновения, как Джон утром уходил, я принималась за работу. Что сейчас делать? А сейчас? А сейчас? Мысленно перед глазами я держала список сделанного, просматривала его снова и снова, чтобы убедиться, что не даром ем хлеб. Ни Джон, ни его мать не хотели, чтобы я работала, а мне было нелегко сидеть дома. Моя мать всегда работала, и обе бабушки тоже. А теперь я слышу, что много говорят о работающих женщинах как о новом феномене. Женщины из бедных работали всегда… В нашей семье я первая неработающая женщина.

Мой новый район был намного чище и спокойнее того, где я жила. Женщины в магазине были красивые и спокойные и вели себя очень вежливо. Я старалась и сама измениться. Присматривалась к женщинам и находила небольшие изъяны: небритые ноги, пятна от пота, неровно лежащая на потрескавшихся губах помада.

Я тосковала по дому. Временами все, что казалось новым и интересным, надоедало. Я скучала по матери и Маржи, по людям из отеля, по моему старому району. В новой жизни я должна была на все обращать внимание. Порядки здесь были непривычные. Ни одного знакомого голоса, кроме Джона. Да, по правде говоря, и его я знала не так уж хорошо.

Проходили месяцы. Я становилась подавленной, наша страсть остывала. Постоянство семейной жизни и однообразие работы сделалось очевидным для Джона. Он часто приходил с работы усталый, недовольный. Он не смотрел на меня, когда я говорила. Я срывалась на крик, и он начинал отвечать в том же тоне. Раза два за неделю я решала уходить от него, вернуться домой и на старую работу. Ясно начинала понимать, что сделала страшную ошибку.

Лоррен покупала мне одежду и присылала ее домой. Хлопчатобумажные юбки с холщевыми поясами, блузки без рукавов, вязаные жакеты на застежке впереди — одежда, которую носили все женщины из супермаркета. Она предложила мне не завивать волосы, и я стала их отращивать. Купила ленту, чтобы стягивать их сзади. Я все утро занималась домашними делами, потом долго принимала душ и одевалась во все новое. Новая одежда была красива и приятно ощущалась на теле. А днем часто появлялась неуверенность, неопределенность, страх… из-за чего — не знаю. Я чувствовала доверие только к детям. В отдельные дни переодевалась по три раза. Надевала новую одежду, переодевалась в старую, а потом опять в новую, пока не приходил Джон. Ему нравилось видеть меня в одежде, купленной его матерью.

Два или даже три раза в неделю мы обедали у Лоррен. Джон вел себя странно в присутствии матери. Говорили они только о деле. Единственный раз я вмешалась в разговор, когда Джон мягко подсмеивался надо мной. Он рассказал Лоррен, как я потеряла чек или оставила включенной плиту на весь день, при этом делал круглые глаза. Он говорил, что поддразнивает без зла, а я этого не чувствовала. Он старался смягчить ревность Лоррен и загладить свою собственную вину. Как бы говоря ей, мы с тобой все равно вместе, ты и я. Помню, они задали мне вопрос, а я была не в состоянии ответить. Оба в ожидании холодно смотрели на меня. Я не смогла говорить, потому что знала — голос будет дрожать. Не хотелось, чтобы Лоррен видела, что ей удается задеть меня за живое. По дороге домой Джона охватило раскаяние: он держал мою руку в своей и целовал меня, когда мы останавливались на красный свет.

Через пять месяцев я забеременела. Джон просиял, когда я сказала, и пошел звонить матери. Лоррен восприняла это без энтузиазма. Она дала понять, что в плодовитости ирландцев есть что-то вульгарное, низменное. «Ты не собираешься заводить столько же детей, как твоя мать, правда?» — сказала она мне.

Джон оправдывал ее, говоря, что перспектива стать бабушкой оскорбляет ее самолюбие. До этого я сдерживалась, не говорила ему, что думаю о его матери и сто привязанности к ней. Терпение кончилось. Я перешла в наступление. Сказала, что Лоррен занимает слишком большое место в нашей жизни, слишком большое место в его сердце. Я тыкала пальцем ему в грудь и говорила: «Она твоя мать, а я твоя жена. Ребенок заставит ее, наконец, понять это». Джон не отвечал. Он неподвижно сидел за столом. Я, казалось, пробила брешь в его осознании себя и мира.

Ревность Лоррен оттеснила на задний план мою беременность. Я отказывалась обедать у нее чаще раза в неделю. Джон ездил к ней один. Я начала возвращать купленную ею одежду, под благовидным предлогом, что она мне стала мала. По причине беременности она покупала мне широкие юбки и бермуды. Джон изо всех сил старался нам обеим угодить. Всю субботу он вел себя как обезумевший влюбленный, а в воскресенье обедал с ней. Когда он уезжал, я в изнеможении ложилась на кровать и про себя перечисляла обиды, накопившиеся за все это время.