Сьюзен Айзекс - Волшебный час

Я выпадал из атмосферы этого дома. Как и мой папаша, я не был Человеком высокой пробы.

— Не припомните ли вы случаи, когда мистеру Спенсеру угрожали по почте или по телефону? — допытывался у Линдси Киф Роберт Курц.

Взглянув на Робби, можно было догадаться, что он поднялся засветло, чтобы как следует расфуфыриться. В нагрудном кармане его коричневого клетчатого пиджака красовался желтый платочек в горошек. Запах удвоенной дозы лака для волос был сильнее, чем аромат огромной охапки белых роз. Они торчали из огромной вазы на низком столике у диванчика, где мы с Робби и примостились.

— Ну что вы, никаких угроз, — не сказала, а прямо-таки прошипела Линдси и скривила губы. Она изо всех сил старалась сохранять терпение. — А что вы ожидаете услышать? Что убийца подошел к нему и объявил: «Ты покойник»? В трубку тоже никто не дышал.

Для женщины, испытавшей потрясение, Линдси рассуждала очень здраво. Она вполне владела собой и не обнаруживала ни малейших признаков истерии. Героиня тусовок, напичканная валиумом, чувственная актриса, как описал ее агент, в действительности не имела ничего общего с реальной Линдси.

Хоть я и видел ее краем глаза накануне вечером, где-то в глубине души я все же ожидал узреть здоровенную кинобогиню, сверхдиву с умопомрачительными сверкающими губами и колоссальными ногами, способными раздавить всмятку любого мужика, который на свою беду окажется между ними. Но Линдси, стоящая у окна и теребящая легкую белую занавеску, была обычного человеческого роста, только очень тоненькая и миниатюрная (чего нельзя было сказать о знаменитых сиськах). Ее словно специально сконструировали для того, чтобы мужчины рядом с ней чувствовали себя крупными и значительными. С этой своей грациозностью она, наверное, идеально подходила Саю. Два исключительно карманных экземпляра — и каких!

Но внешность Сая была обыкновенной. А Линдси Киф выглядела необыкновенно. Неудивительно, что она перебралась из захолустных театров Среднего Запада, с их нескончаемыми греческими трагедиями, — в авангардное европейское кино, а потом стала американской кинозвездой. Ее лицо было прекрасно. Не то, чтобы совершенно, но близко к тому.

У кинозвезд обычно обязательно бывает какой-нибудь пустяковый, но жуткий изъян — бородавка или красное родимое пятно, на которое невозможно не обратить внимания, какой-нибудь недостаток, заставляющий тебя задуматься, почему бы ей все ж таки не поднапрячься и не сделать пластическую операцию. На шее у Линдси, там, где у мужиков адамово яблоко, красовалась черная родинка. Это была такая мелочь, которую в жизни не заметишь у обычного человека, но тут я просто глаз не мог оторвать.

Кожа у ней была такая бледная, что сквозь нее просвечивали вены. Волосы замечательно платинового цвета, почти серебряные, с золотистыми прядями. И черные, как смоль, глаза.

Она была облачена в белое. Длинная тончайшая юбка и светлая строгая блузка. Гостиная в белых тонах напоминала мне съемочную площадку, специально оформленную так, чтобы оттенить красоту блондинки. Многие из вещей, я уверен, были настоящим антиквариатом. Пузатые диваны, стулья были обиты белыми тканями различного оттенка, и оттого казались как бы даже цветными.

— Откровенно говоря, — продолжала Линдси, — Сая трудно былонапугать. Он всегда контролировал ситуацию. Он был на вершине возможностей. В интеллектуальном, эмоциональном, финансовом смысле… — Она ненадолго умолкла. Когда она вновь заговорила, в ее голосе зазвучали нотки отвращения, словно она подозревала нас в сомнениях на предмет «супервозможностей» покойного. Казалось, ее раздражал уже сам наш вид, — недалеких, мелочных и грязных копов с куриными мозгами.

— Так уж и быть, я отвечу и на то, о чем вы хотели, но постеснялись спросить. Он был также на вершине своих сексуальных возможностей.

Она лгала, но это не имело никакого значения, не говоря уже и о том, что она вела себя резко, бесцеремонно и ошеломляюще нагло. Пока она говорила, мы с Робби слушали, как завороженные. В ее голосе был какой-то глубинный чувственный подтекст, усыпляющий рокот. Хотелось ее слушать и слушать, внимать каждому ее слову. Она могла бы рассказывать о смерти Сая, декламировать эротические стихи, перечислять ингредиенты с этикетки на пузырьке с лосьоном. Устоять перед ней и не слушать ее было невозможно.

Хотелось аплодировать каждой фразе. Потому что, кроме Лица и Голоса, было еще и Тело.

Она расположила свое тело прямо напротив окна. Шторы были открыты, и яркий утренний свет просвечивал ее насквозь, было видно, чуть ли не что она ела на завтрак. Все светилось: ноги, полоска трусиков-бикини, обтягивающих плоский живот, талия, которую можно было обхватить рукой, и что самое главное — она была без бюстгальтера. Поразительно, но ее сиськи были совершенно настоящими, грандиозными и внушали уважение. Они отрицали законы всемирного тяготения и указывали прямо на север. Ну и разумеется, она стояла слегка в стороне, так, чтобы солнечный свет обязательно просвечивал сквозь одежду, и тебе уже ничего не оставалось делать, как созерцать два бугорка ее сосков, упиравшихся в просвечивающую ткань туго заправленной в юбку блузки.

— Сай был на гребне славы и как художник, и в финансовом отношении. Вам не лишне будет знать, что кино — это не тот тип деятельности, где все друг друга обожают. Но стал ли бы кто-нибудь убивать его, только потому, что его фильм завоевал Золотую Пальмовую Ветвь в Каннах и принес ему девяносто два миллиона? Нет уж, увольте.

Робби кивал на каждом слове Линдси, с видом полного идиота. Его голова безостановочно покачивалась вверх и вниз, как у кукол-болванчиков с пружинками в шее, которые всегда сидят у заднего стекла машины.

Я вообще не кивал. Потому что, во-первых, хоть я и был заворожен этим Голосом, у меня еще хватало мозгов понять, что это всего лишь треп. В краткой форме и в великолепно продуманном освещении, она преподносила нам свою внешность. И это зрелище призвано было настолько поразить воображение двух противных копов, чтобы им и в голову не пришло сомневаться в ценности сведений, полученных от Линдси.

А во-вторых, мои кивательные рефлексы были заблокированы ввиду того, что я тривиальным образом обалдел от ее абсолютного безразличия к нам. Слушай, мы ведь не заскочили к тебе, чтобы взять штраф за неуплату на парковке. Я скорее ожидал бы, что она, будучи актрисой, раз-другой глубоко бы всхлипнула или хотя бы шмыгнула носом. А она всего-навсего делала вид, что подчиняется нашей воле и отвечает на вопросы, чтобы не прослыть за особу, отказавшуюся сотрудничать с полицией. Да еще при этом постоянно держала нас в состоянии возбуждения — только потому, что не умела находиться в одной и той же комнате с мужиком и не возбуждать его. Но ей было начихать, что мы о ней думаем. Я в жизни не сталкивался ни с чем подобным.