Анна Дубчак - Ева и ее мужчины

— Лева, я, кажется, заболеваю. Может, мне не стоит пить?

— Как знаешь. Ты взрослая девочка.

Прогремел гром, и по виноградным листьям застучал крупными каплями дождь. Все было съедено, недопитая водка перекочевала в кухню.

Едва они вошли в дом, на сад обрушился ливень.

— Успели все-таки. — Лева помог Еве переодеться во фланелевый мужской халат до пят и уложил в постель. Она лежала на широкой деревянной самодельной кровати под красным, в желтых петухах, одеялом и молила бога, чтобы поскорее прошла простуда. Временами ей казалось, что она слышит голос Бернара.

«Неужели я брежу? Почему мне так плохо?»

Вдруг Еве начинало казаться, что она находится в квартире Вадима. Зачем она согласилась поехать к нему? И вообще, почему все складывается таким образом, что мужчин в ее жизни все больше и больше? Почему она не может остановиться на одном и успокоиться? Она боялась признаться себе, что присутствие рядом мужчины придает ей силы и вдохновляет на написание новых работ, равно как и любовные игры она постепенно возвела в культ. Быть может, таким образом она пыталась уравновесить те периоды жизни, когда запиралась в мастерской и писала до изнеможения, забыв напрочь не только о мужчинах, но и о еде? Иначе как объяснить все эти безумства? И даже теперь, когда в ее жизни появился Бернар, мужчина, которого она по-настоящему любила, ничего не изменилось: она по-прежнему встречается со своими любовниками. Природная чувственность, неистребимое желание быть любимой и в то же время ощущение незащищенности и одиночества сделали Еву сладострастницей. И если ее мозг не успел осмыслить то главное, что происходит в сознании людей, занимающихся любовью, то тело, подчиняясь инстинкту, вело к истинному наслаждению. Она не видела причин отказываться от него, тем более что любовники в основном были постоянными. Больше того, она была уверена, что, кроме физической любви между ней и мужчиной, конечно же, существует духовная связь. Другое дело, думают ли так ее мужчины? Левка? Вадим? Бернар?..

Она на какое-то время провалилась куда-то, где было тихо и жарко, но потом очнулась, открыла глаза и увидела склоненное над ней лицо Левы. Она почувствовала его руки на своем теле, его дыхание возле своей щеки и поняла, что время повернуло вспять, что за окном шумит осенний дождь… Ей казалось, что эта гонка за наслаждением никогда не кончится. Волосы Левки пахли дымом, такой запах бывает у поздних октябрьских хризантем.

— Бернар, я устала… — взмолилась она и попыталась натянуть на себя одеяло. — К тому же мы так шумим… Натали это не понравится.

Да и Саре тоже.

Утром, едва проснувшись, она отдала Леве конверт от Натали.

Он вскрыл его и достал письмо. Прочитал и снова спрятал в конверт.

— Это секрет? — Ева пила парное молоко, которое Лева принес от соседки. Под мышкой Евы торчал градусник.

— Натали всегда была сентиментальной.

Ищет какую-то знакомую. Просит узнать, жива ли она. Натали же сама из Подмосковья. Опомнилась. Тридцать лет прошло. Кстати, она пишет, что я могу прилететь в Париж вместе с тобой. Тут и деньги… Возьмешь меня?

Ева отвернулась к стене и натянула одеяло наголову.

— Это ответ?

Она не пошевелилась.

— Хочешь еще молока?

Она открыла лицо и замотала головой.

— А хлеба с маслом и медом?

— Драницын, ты и мертвого достанешь. Конечно, хочу. — Она посмотрела на градусник. — Боже, сорок! Лечи меня немедленно!

Завтра утром я должна быть здорова.

— Тогда спи. Я сейчас попытаюсь истопить баню. — Лева присел на кровать, откинул одеяло и поцеловал Еву в живот. — Правда, горячая. Гриша звонил…

Она вздрогнула.

— Что он сказал?

— Чтобы ты отдыхала спокойно, билет уже у него, все в порядке. Просил поцеловать тебя… в живот, что я сейчас и сделал…

При воспоминании о Грише ей стало еще жарче.

Весь день прошел между сном и явью. Лева уходил и возвращался. Несколько раз приносил еду, но она не могла есть. Жар не спадал. Наконец Лева пришел и заявил, что баня готова.

— А ведь при температуре нельзя, — заметила она, одеваясь. — Но хочется. До смерти хочется; Пойдем скорее.

Она забралась на самую высокую полку и напитывалась теплом до дурноты, до головокружения. Сердце колотилось.

— Стучат, — сказал встревоженно Лева, обматывая бедра полотенцем. — Не бойся, это кто-то из своих.

Через минуту он вернулся.

— Там псих какой-то тебя спрашивает.

Я сказал ему, что тебя здесь нет.

— Это, наверное, Вадим, я тебе про него рассказывала. Он что, ушел?

— Нет. Стоит. Он мне не поверил.

Накинув халат, Ева вышла из бани и увидела на террасе Вадима.

— Как ты меня нашел?

— Твоя знакомая сказала. Я искал тебя на Крымском валу, там же выставка твоего Драницына, но тебя там не было. Вот она мне и сказала, где он живет. Я хотел еще вечером приехать, да гроза началась. Домой поедешь?

— Я не могу, Вадим. Я заболела. Да и незачем. Помада в ванной, шампуни, расчески… Не обманывай меня и себя. Ты все время жил с другой женщиной.

— Я хотел забыть тебя. — Он протянул руку, разжал пальцы, и Ева увидела ключ. — Вот, возвращаю. Был у тебя утром, и в это же время позвонил твой француз.

— Бернар? — Ей показалось, что нарочно произнесла это имя вслух, чтобы доставить себе и боль, и счастье одновременно. Брешь, вызванная его отсутствием, не заполнялась, как она ни старалась. Она бы вновь и вновь повторяла это имя, будоража себя, но слово не в силах было материализоваться.

— Прощай, Вадим. — Она поцеловала его и ушла.

Лева сидел на лавке и смотрел в окно.

— Мне кажется, спрячься я на Луне, меня и там достанут. — Она поднялась по ступенькам и села. — Что-то мне холодно.

— И мне. — Лева вздохнул и плеснул водой на раскаленные камни.

— Почему ты не сказал, что у тебя выставка на Крымском валу? — спросила Ева. Они лежали в постели и прислушивались к тишайшей дроби бегающих под полом мышей. В окно светила яркая перламутровая луна.

— Какая разница? Ты же все видела.

— Разве это не событие в твоей жизни?

— Это — не событие. Вот то, что ты здесь лежишь, событие. — Он намотал ее волосы на свою руку. — Привязать тебя, что ли, к кровати, чтоб не сбежала?

— Не можешь.

— Если хочешь, поедем завтра на Крымский вал.

— Хочу.

— А ты не хочешь остаться здесь насовсем?.

— Если бы у меня было три жизни.., нет, извини, четыре, то я бы вам всем сказала: хочу.

Но я одна, а вас четверо. Вы и есть в моей жизни, и нет. Это вы распустили меня. Ваша любовь слепая. Но вы нужны мне. Я сейчас откровенна, как никогда. Но если и ты, и Вадим, и Гриша знаете обо мне все и меня это не пугает — напротив, мне от этого становится легче, — то Бернар уверен, что он у меня один.