Дженнифер Уайнер - Чужая роль

«Самое худшее, что она может сделать, — это сказать "нет"», — напомнил себе Льюис, перекладывая тюльпаны в левую руку, а конфеты — в правую и уныло рассматривая брюки, которые, несмотря на все его труды в прачечной, так и остались помятыми и с подозрительным пятном под карманом, словно протекла шариковая ручка.

Льюис мрачно подумал, что, вероятнее всего, именно так и было.

Он напомнил себе, что не стоит бояться отказа. Это его не убьет. Если уж микроинфаркт, случившийся три года назад, не убил, то Элла Хирш тем более.

Конечно, в море плавала и другая рыба, рыба, готовая выпрыгнуть из воды прямо в его лодку еще до того, как ему придет в голову насадить наживку. Но его не интересовала Лоис Зифф, ввалившаяся к нему через две недели после похорон Шарлы с кугелем[18] и в блузке, расстегнутой на лишнюю пуговицу, обнажавшей три дюйма морщинистой ложбинки между грудями. Его не интересовала Бонни Бегелман, подсунувшая под дверь конверт с двумя билетами в кино и запиской, в которой говорилось, что она «будет счастлива присоединиться к нему, когда он пожелает».

Почти сразу же после смерти Шарлы начались ежедневные визиты особ, прозванных им Бригадой Запеканки: дам с озабоченными лицами и пластиковыми контейнерами с подношениями. Но он видеть их не мог, хотя Шарла перед смертью благословила его на новый брак.

— Найди кого-нибудь, — велела она, когда лежала в больнице в последний раз. Оба знали, что это в последний раз, хотя никогда не говорили на эту тему. Льюис держал ее руку, ту, в которую не была воткнута игла капельницы. Он подался вперед, чтобы откинуть со лба жены поредевшие волосы.

— Шарла, давай не будем говорить об этом.

В ответ она упрямо качнула головой и взглянула на мужа, знакомо блеснув голубыми глазами. Правда, эти искорки появлялись не слишком часто с того дня, когда он вернулся домой и увидел ее сидящей на диване. Тогда Льюис посмотрел на нее и понял все еще до того, как Шарла подняла голову. Еще до того, как сказала ему: «Он вернулся. Рак вернулся».

— Не хочу, чтобы ты жил один, — произнесла она, — и превратился в одного из этих занудливых вдовцов. Будешь есть слишком много натрия…

— Это все, что тебя волнует? — поддел он. — Мой натрий?

— Такие люди просто отвратительны, — пробормотала она. Ее глаза закрывались. Льюис поднес соломинку к ее рту, дал напиться.

— …Самоуверенные и сварливые. Не хочу, чтобы такое произошло с тобой.

Голос Шарлы постепенно слабел, отдалялся…

— Найди себе кого-нибудь.

— Ты имеешь в виду кого-то конкретно? — осведомился он. — У тебя есть на примете кандидатура?

Шарла не ответила. Льюис показалось, что жена спит: веки опущены, худая грудь медленно вздымается и опускается под свежими бинтами, — но она снова заговорила, едва слышно, выталкивая с каждым вздохом по одному слову.

— Хочу, чтобы ты был счастлив.

Льюис наклонил голову, боясь, что если посмотрит на нее, свою жену, женщину, которую любил, с которой прожил пятьдесят три года, то расплачется и не сможет остановиться.

Поэтому он просто сидел у ее постели, держал за руку и шептал на ухо, как сильно он ее любит. И думал, что, когда Шарла умрет, в жизни не сможет посмотреть ни на одну женщину. Соседки, с их кугелем и грудями, были для него все на одно лицо. Никто не привлекал его. До этого момента.

И не то чтобы Элла походила на Шарлу — по крайней мере, не внешне. Шарла была маленького роста, а с годами еще усохла. Круглые голубые глаза, стриженые светлые волосы, слишком большой нос и слишком большой зад, приводивший ее в отчаяние. Она обожала коралловую губную помаду и бижутерию: бусы из цветного стекла, длинные серьги, блестевшие и побрякивавшие на ходу. Жена напоминала ему крошечную экзотическую, нежно щебечущую птичку с радужным плюмажем.

Элла была совсем другой: выше, с тонкими чертами лица, острым носиком, твердым подбородком и длинными рыжеватыми локонами, забранными в «ракушку», хотя все остальные женщины в «Голден-Эйкрс» предпочитали стричься. По его мнению, она немного походила на Кэтрин Хепберн, еврейскую Кэтрин Хепберн, не столь величественную и вселяющую ужас. Скорее погруженную в некую меланхолию.

— Хепберн, — пробормотал он, покачал головой, изумляясь собственной глупости, и стал подниматься по ступенькам. Жаль, что его рубашка так помята. И жаль, что он не догадался надеть шляпу.

— О, кого я вижу!

Льюис так растерялся, что даже подскочил и уставился на женщину, чье лицо показалось ему незнакомым.

— Мейвис Голд, — представилась женщина. — А куда это вы, такой разодетый?

— Я… только…

Мейвис Голд хлопнула в ладоши так энергично, что полные загорелые руки мелко задрожали.

— Элла! — прошептала она так громко, что, кажется, слышал весь город, и осторожно провела пальцем по чашечке тюльпана. — Как красиво! Вы настоящий джентльмен! — просияв, воскликнула она, поцеловала в щеку и заботливо стерла след помады. — Удачи вам.

Льюис кивнул, набрал в грудь воздуха, в последний раз переложил подарки из одной руки в другую и повернул колесико звонка. Прислушался, не играет ли радио, но расслышал только легкие шаги Эллы.

Она открыла дверь и озадаченно уставилась на гостя.

— Льюис?

Он, неожиданно засмущавшись, кивнул. На ней были голубые джинсы из тех, что доходят до середины икр, свободная белая рубашка и никаких туфель. Голые длинные незагорелые ноги прекрасной формы, с жемчужным лаком на ногтях. При виде этих ступней хотелось зацеловать ее. Вместо этого Льюис громко сглотнул в надежде смочить вдруг пересохшее горло.

— Привет, — выдавил он.

Ну вот, это уже что-то. По крайней мере начало. Меж бровей Эллы появилась вертикальная морщинка.

— Стихотворение оказалось чересчур длинным?

— Нет, с ним все в порядке. Я пришел потому, что… ну… подумал, что, если…

«Давай, старик», — приказал он себе. Он был на войне, похоронил жену, не сломался, когда единственный сын стал республиканцем, и приклеил на задний бампер микроавтобуса стикер с предвыборным лозунгом Раша Лимбо[19]. Довелось ему пережить моменты куда хуже, чем этот.

— Не согласитесь поужинать со мной?

И сразу понял: сейчас она отрицательно качнет головой.

— Не… не думаю.

— Почему? — вырвалось у него.

Элла вздохнула. Льюис воспользовался ее замешательством.

— Ничего, если я войду?

Она не слишком охотно открыла дверь и впустила его. Квартира оказалась не захламленной, как большинство небольших помещений в «Голден-Эйкрс», обитатели которых пытались втиснуть накопленные за всю жизнь вещи в маленькое пространство. Полы были вымощены плиткой, стены выкрашены в кремовый цвет. У стены стоял белый диван из тех, что, по мнению Льюиса, хороши больше в рекламе, чем в жизни, особенно если у вас есть внуки и эти внуки любят виноградный сок.