Уоррен Адлер - Война Роузов

— Я никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным. И совершенно не представляю, что делать. Не могу ни на кого смотреть. Не могу работать. У меня нет никакого желания переезжать. Я парализован в полном смысле этого слова. Словно меня превратили в зомби, но не вложили никакой программы и не объяснили, что делать. Я сегодня стоял перед «Хилтоном» и вдруг почувствовал себя совершенно растерянным и одиноким. Мне стало страшно. Я не знал, что делать. Кажется, даже потерял чувство времени. Совершенно не помню, как добрался до дома.

Он поднял лицо, словно хотел показать, как он страдает. «Доверься мне», — молило все ее существо.

— Я чувствую себя таким беспомощным. До сих пор не могу поверить в то, что произошло.

— Может быть, все еще уладится, — проговорила она, затаив дыхание и ожидая ответа.

— Нет. Никогда. Все кончено, Энн.

Она изо всех сил пыталась скрыть радость.

— Я бы хотела, чтобы вы знали… — она почувствовала, что краснеет, — что бы ни случилось, я сумею проследить за детьми. Думаю, они справятся, все будет в порядке. В полном порядке, — она сама удивилась своим словам. Ева уже во всю курит. С Джошем теперь вряд ли удастся найти общий язык. Только Барбара казалась все такой же жизнерадостной. — И если я зачем-либо понадоблюсь вам… — она вдруг почувствовала желание совершить первородный грех. Ей в голову полезли совершенно фантастические мысли: вот он подходит к ней, целует соски, его пальцы скользят по ее бедрам… Она даже почувствовала, как стали наливаться тяжестью губы, — зачем-нибудь, — тихо повторила она. Он устало закрыл глаза и молча кивнул в ответ. Потом протянул руку, и она снова оказалась у нее в ладонях.

— Мне очень жаль… — проговорила она.

— Милая Энн, — прошептал он совсем не так, как ей бы хотелось. Затем высвободил руку и снова откинулся на диван, закрыв глаза. Прежде чем уйти, она довольно долго смотрела на него.

ГЛАВА 10

Гарри Термонт, в костюме и стильной рубашке, смотрел на нее, сидя за огромным неопределенной формы столом из органического стекла. За его спиной из большого окна открывался великолепный вид на Белый дом и стоящий чуть поодаль памятник Вашингтону,[27] Барбара машинально вспомнила, что один партнер Оливера хвастал таким же впечатляющим видом и считал, что одно это позволяет хозяину требовать с клиента в два раза больший гонорар.

— Он так до сих пор и не переехал. И я не могу понять, почему, — проговорила Барбара. Она сидела в глубоком плетеном кресле и не отрывала взгляд от красного лица Термонта. Его нос картошкой был еще более красен, чем лицо, а глаза серые, водянистые. Первое, что пришло в голову: «Пьяница». Но он сам объявил ей, что состоит членом Общества анонимных алкоголиков, и настоял, чтобы она выслушала обязательную для всех его посетителей повесть о том, как заядлый выпивоха бросил пить.

— Я все еще имею привычку держать локоть горизонтально, — сказал он ей, — но с тех пор, как я бросил пить, чувствую себя чертовски неловко.

— Надеюсь, что с нашим делом вы себя так чувствовать не будете, — ответила она ему тогда, два дня назад, когда они встретились в первый раз. Теперь уверенность в благополучном исходе таяла.

— Он стал похож на какое-то животное. Его почти не видно. Он рано уходит, пока мы все еще спим, а возвращается совсем поздно, когда мы уже давно лежим в кроватях. Дома не ест. Ева звонила ему в офис, и они довольно долго разговаривали. Он виделся с Джошем. Думаю, вчера он встретил его после школы. На самом деле он вовсе не плохой человек. Поверьте, если бы существовал другой способ… — ее голос затих.

— Это более или менее типично, — проговорил Термонт. — Я свяжусь с Гольдштейном, и мы избавим вас от его присутствия. Но самое умное, что мы можем сделать, это подождать, когда он сам придет к мысли о переезде.

— А если он не переедет?

— Ну хорошо, тогда вы готовы переехать?

Это все больше начинало ее смущать, ведь покинуть дом, куда вложена, можно сказать, вся жизнь, невозможно. Она сделала шаг к свободе.

— Конечно, я не собираюсь переезжать из своего собственного дома, — сдержанно произнесла она.

— Но это и его дом, — спокойно ответил Термонт, метнув быстрый, изучающий взгляд на ее лицо.

— Но это просто немыслимо, — заявила она. — И вы это знаете. И я это знаю. И он, — она встала, обошла стол, остановилась у окна, заметив, как луч солнца вспыхнул на крупе коня Джексона[28] в центре Лафайетт Парк. Адвокат тем временем достал какие-то бумаги и начал изучать их.

— Он согласен платить две тысячи в месяц на содержание дома, детей и всего остального. Плату за обучение вносит тоже он. От этого мы начнем плясать, когда перейдем к составлению окончательного соглашения. Это довольно непростое и длительное дело. Вам придется жить отдельно, по крайней мере шесть месяцев. Вот так обстоят дела, — он повернулся к ней, и на его лице играла настороженная улыбка. Очки делали его похожим на хищника. — Ситуация довольно обычная, и нам необходимо немедленно приступить к составлению своего плана. Гольдштейн будет нам занозой в боку. Чертов еврей, вечно носится со всякими доводами морального порядка. Подчас даже перегибает палку. Пока что ваш муж — очень легкая добыча для нас.

— Он очень привязан к семье, — проговорила она.

— Вашу семью уже никак нельзя назвать семьей, — он потянулся к закрытой деревянной коробке, достал оттуда короткую сигару и, прежде чем закурить, осторожно снял обертку. — Перед нами встает главный вопрос во всем этом деле: как делить накопленное имущество? Это проклятье нашего времени. Так же как и вопрос об опекунстве, который тоже отнимает много времени и сил. А с разделом имущества вообще голову сломаешь. Это только со стороны выглядит просто. Вот — твое, а это — мое. На самом деле это посложней, чем затяжная война между какими-нибудь средневековыми королевствами. Адвокат вашего мужа уже занялся описью имущества, и, когда он с этим покончит, мы должны быть готовы к тому, чтобы вонзить зубы в добычу.

Она совершенно не была готова ни к чему подобному. Как утверждали все ее разведенные подруги, каждый развод не походил на другой. Единой тактики не существовало. Они никогда не распространялись о материальной стороне дела, а предпочитали говорить о своих чувствах, о том, довольны ли они обретенной свободой или не довольны. Ну и, конечно, о других мужчинах. Эта сторона дела всегда завораживала Барбару.

— В основном мужчины прямо как дети, — говорила ей одна ее подруга, Пегги Лафтон. Она сама вела дом, увлеченно занимаясь общественной деятельностью и, как сама это называла, «время от времени трахала кого-нибудь по субботам». Она обладала легким характером, была очаровательна, и с языка ее то и дело теперь слетали разные непристойности типа: «Я и не подозревала, что так сексуальна. А теперь мой рот наконец-то заработал в полную силу». Вспомнив об этом, Барбара усмехнулась. Она горела желанием поскорее испытать на себе эту сторону ожидавшей ее свободы.