Наталья Сафронова - Лабиринты любви

17.08

Гошу не выпустили. Была в студии. Отца дома по-прежнему нет.

18.08

Он на свободе! Видела своими глазами, как он вышел из ворот, вздохнул и пошел к метро. Каким чудом я удержалась и не бросилась к нему, не знаю. На меня столбняк нашел. А потом я поехала к его дому, хотела еще разок хоть издали увидеть, но испугалась, что не удержусь, и поехала в студию, там и переночевала, на декорациях.

19.08

Днем вышла на улицу. Город не узнать. Кругом пусто, танки, народ только кучами ходит. Что-то случилось. Я помчалась к Гошиному дому, вдруг его опять заберут. За трансформаторной будкой меня заметила Лидия Федоровна и быстро завела в какую-то квартиру в их доме, в 5-м подъезде. Дверь закрыла, да как начала меня молча какой-то сумкой лупить, потом руками, я думала, она меня задушит. А потом села и разрыдалась, я тоже. Ревели мы долго, и обе о Гошеньке. Потом она сквозь слезы говорит: «Бедный мой мальчик, ты его совсем не любишь, опять пришла, чтоб его подвести, а он из-за тебя такую муку принял!» Ну тут меня прорвало, и я ей все выложила и про отца, и про то, как я Гошу люблю и что боюсь, что не выдержу и наврежу ему опять, поэтому и решила посмотреть на него в последний раз и улететь. Лидия Федоровна успокоилась, задумалась, а потом говорит: «Грех такой на душу брать не буду и тебе не дам, а вот улететь тебе и вправду надо». Мы долго перебирали разные варианты и решили, что надо попробовать улететь со студийцами во Францию. Домой не вернусь. Она заменила мне смертную казнь пожизненным заключением без моего любимого. Во всем виновата я сама, мне и нести это бремя самой. Я люблю его так сильно, что ради этого…

Конец августа. Я не помню, какое число, не помню, какой день, я не вижу, что я пишу, потому что слезы текут из глаз все время. «Я его никогда не забуду, я его никогда не увижу…» Мы были на этом спектакле вместе, и, тысячу раз вспоминая мою любовь, его глаза, его голос, я истекаю слезами. Они высыхают только на сцене, но после спектакля грим смываю слезами.

7.09

Завтра все возвращаются в Москву, фестиваль, гастроли — все кончено. Моя стая улетает, а я остаюсь одинокой чайкой на этом берегу. Мне нельзя вернуться. Я невозвращенка. Я предупредила В.М., чтобы он был готов к неприятностям, извинилась. Он ничем меня не упрекнул, дал несколько адресов в Италии и во Франции на крайний случай, потом мы пошли к ребятам. Я не хотела им говорить, но они и так все поняли. Отдали мне деньги, какие оставались, Женька вручил свой нейлоновый спальник, девчонки бельишко, косметику, майки отдали, Наташка свой рюкзак освободила. Я собралась, попрощалась без единой слезинки и ушла, чтобы до утра не откладывать. Светает. Буду учиться летать одна.

17.10

«Я одинокий странник, я неприкаянный изгнанник, бреду зачем-то по земле» — не помню чьи, но эти строчки все время крутятся у меня в голове. Дорога моя не кончается, потому что мне некуда идти. Стараюсь спать, где удается, хоть во сне можно повидаться с Гошей. Он мне часто снится, любимый мой, видно, тоже скучает. Наша любовь во сне стала еще свободнее, полнее, мне часто грезятся его ласки и теперь мне нечего бояться. Он ничего никогда не узнает, а я ему ничем больше навредить не смогу. Вот такая у нас получилась счастливая любовь.

29.10

Я стала совсем бродяжкой. Вещей мало осталось, денег почти не бывает. Таскаю с собой всегда только мамину клепаную куртку, эти тетрадки да спальник. Больше в рюкзаке вроде ничего и нет существенного. Пока тепло, с ночевкой проблем нет. Прованс сытый, равнодушный, но не вредный. Прокормиться можно, но к холодам надо подаваться в Париж, искать постоянное пристанище, работу. Я, как птица, стала чувствовать осеннюю тревогу.

07.11

Праздник нашей революции встречаю, как положено пролетариату, в нищете. Ночую под мостом на Glacier. Стала все чаще вспоминать КК, мне очень не хватает его песен, он наверняка уже новые альбомы выпустил, а я все твержу его «Красное на черном»: «Награждают сердцами птиц тех, кто помнит дорогу наверх и стремится броситься вниз». Сейчас это опять обо мне.

10.12

Завтра, может быть, моей нищенской жизни придет конец. Я уже три дня толком не ела и здорово скисла. Утром прячусь от ветра на широких каменных скамейках на Pont-Neuf, подсаживается мужик и смотрит с интересом. Я его, как обычно, сразу посылаю, чтобы долгое время на разговоры не тратить, а он меня спрашивает по-английски: «Есть хочешь?» Я ответила: не настолько, чтобы с тобой из-за этого даже разговаривать. А он улыбнулся: «А что ты хочешь?» Говорю: я хочу работу. Он заржал. «С такими ногтями, как у тебя, ты в Париже работу не найдешь никогда». Я взяла рюкзак и спустилась с моста к воде. Нашла не только мыло, ножницы, но даже лак, который мне еще наши студийные девчонки сунули перед отъездом. Привела руки в порядок просто для порядка, поднялась, а он все сидит. Хохочет: «Если для мытья рук тебе час потребовался, то сколько же надо времени на всю? Если до завтрашнего утра успеешь отмыться и найдешь черную юбку и белую блузку с рукавами, то приходи, вот адрес, я дам тебе работу. Не мотай головой, официанткой в американском гриль-баре. Меня зовут Джефф, запомни». «А я — Нора», — сказала я ему уже в спину.

Все это время я старалась не красть, но тут уж делать было нечего. Кофту я украла в первом же магазинчике: взяла блузку, несколько брюк, в примерочной быстро напялила кофту под куртку, вешалку спрятала под коврик, села на стул и вроде сплю. Продавщица через полчаса заглянула, подняла крик, что здесь не ночлежка, схватила брюки и вытолкала меня за дверь. Так что даже моя совесть почти чиста. Юбку я стянула с вешалки на улице, когда товар стали завозить внутрь перед закрытием, а в туфлях новых просто убежала, оставив свои кроссовки в магазине. Помылась в душевых на вокзале. Работа моя.

21.12

Сегодня мой день рожденья. Пробовала позвонить бабушке с дедушкой, услышала какие-то чужие голоса и не стала ничего говорить. Мы с Гошкой так ни разу мой день рождения и не праздновали, он и не знает, что я сегодня жду от него подарка: пусть приснится.

31.12.91

С Новым годом все, кто меня помнит! Гоша, любовь моя, пусть сбудутся твои мечты. Я не хочу, чтобы ты забыл меня и чтобы помнил вечно, тоже не хочу. Пусть одна буду прикована цепью вины и любви к тебе, а ты постарайся быть счастливым без меня. Заканчивается год, принесший и унесший любовь. В 90-м я потеряла маму и честь, в 91-м — любовь и родину. Сейчас, видно, такое время, все кругом ломается, рушится, меняется. Я попала на этот излом и потеряла все. У меня нет дома, семьи, денег, любви, профессии, значит, больше я потерять ничего не могу и бояться мне нечего. Пора вживаться в эту жизнь, говорить, думать, видеть сны на французском. Пора перестать писать дневник по-русски и вообще пора перестать его писать. Может, только иногда, вместо писем, и то лучше не баловать себя. J’en ai assez!