Измена. Игра в чувства - Анна Эдельвейс

хотелось убить его, потому, что я ужасно жалела о том, что с нами случилось. Потому, что я всё ещё не привыкла быть одной, никому не нужной. Потому, что из за него я столько переплакала и всё потому, что он не удержал свою похоть в узде!

И хотя он мне доказывал, что с той женщиной он в ту минуту виделся первый и последний раз, что он её даже не знает, я всё равно не верила ему. Как может случайно на столе перед тобой оказаться девушка с разведёнными коленями. Честно говоря, я эту ситуацию уже сто раз прокрутила в голове, технически не представляла, как это можно сделать. Случайно. Скот.

— Может быть чаю?

Тётя Таня со своей ненужной дипломатией уже гремела чашками на столе в палисаднике:

— Ой, вечером чай да с мятой прелесть какая. Эля вот варенье наварила, а я бубликов да коржиков напекла. Садитесь вот тут.

Иван пристально смотрел на меня, глазами спрашивая разрешение. Да ладно, пусть садится. Мне надо было оговорить с ним график прогулок с Машей. Сама первая пошла к столу. Слышала сзади себя его шаги. Крепкие, мощные, уверенные. Когда то это был любимый, желанный звук. А сейчас я будто сама шла по минному полю. Однажды меня этот мужчина уже предал. И хотя он втолковывает, что это не так, верилось с трудом.

Я села за стол, Иван не успел подойти, наперерез выскочила Маша:

— Папа, папа, мы забыли маме подарок отдать!

Я вскинула голову, мы встретились с мужем глазами. Он улыбнулся морщинками глаз, взял Машу за руку, они отправились к машине. Дочка бежала ко мне с белой коробочкой перевитой розовой ленточкой:

— Мама, это тебе!

Я взяла коробку, поставила её на стол, дочка трещала:

— Мы тебе купили вкусное пирожное, как ты любишь. Из Наполеона.

— Спасибо, доченька.

— Да. Это такой торт был. От него отрезали большой кусок для тебя. А потом мы катались на каруселях и гуляли и я прыгала, а ещё…

Из Маши неслось перечисление её приключений, я не слушала, краем глаза видела, как Иван жуёт бублик, смотрит на меня. Машка всё трещала, я уже хотела отправить её, чтоб без неё поговорить с Иваном.

Он начал первым:

— Тебе идёт косынка.

Я и забыла, что на мне была косынка, напялила её, пока варила варенье. Тут же автоматически подняла руку, стащила косынку с волос.

— Я скучал, — голос Ивана пробирался хрипотцой под кожу. Я со всех сил держалась, чтоб не улыбнуться. Скучал он, скотина. Кому это интересно. То, что с меня каждую ночь сползала шкура на сиротливых простынях от горя, это кому то интересно?

Всё таки привычка она штука противная. Крепко въедается.

Я уже, чтоб не расклеится от его комплиментов, повернулась а Маше, хотела её отправить играть с кошкой. Дочка сидела за столом, подперев круглые щёчки кулачками, беззаботно болтала ногами.

— Машенька, ты будешь пить чай, или побежишь проведаешь котят?

— Чай не буду, — Машка замотала головой. Мы с папой столько чая выпили, целую бочку! А ещё мы ели вафли в кафе, ну, такие, где сверху кладут мороженое, всякие ягоды. А ещё папина тётя принесла шоколадный сироп и сверху полила мою вафлю.

Маша говорила что то ещё, а у меня рыбной костью застряло её выражение” папина тётя”…

— Машенька, а что за тётя, красивая? — я спрашивала, а сама не отводила глаз от лица мужа.

— Маша, беги к котятам, — поспешно просипел муж внезапно севшим голосом.

Дочурка не обратила внимания на его предложение, продолжала мне рассказывать про “тётю”:

— Да, мам. Тетя красивая. У неё белые волосы, она смеялась, её зовут тётя Лиля.

Она сидела с нами, я рассказывала ей про котиков.

— Маша, хватит болтать, — Василевский внезапно охрип, — Беги, играй с котятами.

Маша замолкла ровно на секунду, примирительно погладила меня по руке:

— Я с чужой тётей разговаривала, потому, что рядом был папа и он мне разрешил.

Я не отрываясь молча смотрела в глаза мужу. Воздух вокруг стал плотным, завис киселём.

На губах, в горле появилась горечь, губы снова кривились, пытаясь не сдержать стон. Нет, не может быть, что всё снова происходит между нами. До моего сознания медленно доползало: мой муж снова встречался со своей худоберчевой заразой. Он побледнел, плотно сжал губы, я видела, как у него дрогнули ноздри. Я уже точно знала ответ, но всё же спросила:

— Это она?

Глава 18

— Там была та самая тётя, которую я однажды видела?

Мой вопрос мужу завис в воздухе.

У меня так резало глаза, будто битого стекла насыпало.

Всматривалась в лицо мужа. Он пару часов назад пялился на мою грудь заляпанную вишней и признавался в любви, а я снова уши развесила! Вот же дура наивная. Диву давалась, да мой мужчина отъявленный лгун, артист. Я ведь только что собиралась обсудить наше с Машей возвращение домой в попытке помириться и поверить мужу на слово.

Сердце отчаянно еле слышно, тяжело перекатывало свои размеренные бум-бум в груди, намытывало, стягивало в тугой клубок воспалённые нервы. Я медленно, как в затянутом кино зажмурилась, с хрипом проталкивая внутрь себя воздух: вдохнуть не получалось. Губы дрогнули, на удивление, голос у меня звучал уверенно, чётко:

— Так невмоготу было полюбоваться своей Лилей, что не выдержал, привёл на прогулку с дочкой?

Иван покрутил головой, потёр шею. Чувствовала, как Иван напрягся, вздыбил свой жёсткий подбородок, как дёрнулся его кадык над воротником:

— Понятия не имею откуда она появилась.

— Хватит, Василевский, я столько раз пыталась снова и снова поверить тебе, и вот опять…

— Ну, вот что, Элеонора. Хватит! Ты достала меня своими подозрениями. Как мы могли столько лет прожить вместе и не научиться доверять мне. Я говорю тебе: меня с этой женщиной ничего не связывает. А ты тут целую драму развезла!

— Сам понимаешь, что сказал?

Я пыталась не плакать, а слёзы текли сами, попадали в нос, в рот. Я задыхалась беззвучными рыданиями. Иван наседал:

— Да, Элеонора, но она появилась там случайно. Я сам не знаю, как она там оказалась.

— О, в городе, где крутится одновременно более 20 миллионов жителей, нечаянно встретиться с ш*… в смысле, с шаболдой, разбившей твою семью это же обычное дело.

— Элеонора, я…

— Мало того, ты