Однажды ты пожалеешь - Мария Летова

так — стоять и беззвучно открывать рот, как тупой рыбе.

На лице незнакомки шок.

Мне хочется плюнуть ей в лицо.

Я никогда в жизни не позволяла себе отступать вжав голову в плечи, а сейчас именно это и делаю.

Уношусь, опустив голову и боясь поднять глаза.

Из них льются слезы. Я выжимаю педаль, заставляя машину сорваться с места и выпрыгиваю на трассу, зацепив колесом бордюр…

Дорогие читатели. Хочу поблагодарить всех неравнодушных к истории нашей бедовой Дианы. Я вместе с вами переживаю. Спасибо!

Глава 21

Я не выбираю дорогу, она прокладывается сама. В том направлении, которое я знаю, которое зашито на подкорке — домой.

Я осознаю это, когда мимо начинают проноситься хорошо знакомые улицы, дома, деревья, и все это зашорено дымкой, пеленой, через которую я смотрю на дорогу.

Мои слезы горячие и злые. Такие злые, что прожигают щеки.

Я даже не понимаю, как умудрилась не заблудиться и вернуться на знакомое шоссе. Я просто втыкаюсь взглядом в ворота родного дома, жму по тормозам так, что меня бросает вперед, потом назад.

Становится так тихо, что я слышу свое дыхание. Скрежет ворот, когда их открываю. Они отъезжают, и я вижу крыльцо, подстриженные как под линейку кусты сбоку: двор своего дома.

Дома, где так хочу укрыться.

Вкусные запахи еды внутри застревают у меня в носу, в горле. Меня почти выворачивает. Я оставляю чехол с платьем матери на банкетке и несусь к лестнице, не оповещая о своем возвращении.

Быстро, чтобы не столкнуться с ней, с матерью.

А потом я ныряю под душ. Мочу волосы, уничтожаю свой макияж, подожженная лишь одним единственным вопросом — почему?

Почему ОНА терпит все это?!

Почему? Почему? Почему?!

Почему позволяет?!

Я снова ее ненавижу, а в следующую минуту от этой ненависти слабею. Она жрет меня изнутри, делая слабой, потому что я не хочу ненавидеть!

Я не хочу этого дня, этого праздника.

Я не хотела его, потом хотела. Я его за хотела, просто мозги набекрень съехали. Теперь мне предстоящий вечер кажется износилованием!

Я хочу перестать слышать заполнившие дом запахи. Видеть свою родню — о, нет! И я отодвигаю эти свои желания, потому что именно сегодня… не могу ей отказать…

Матери.

Я не могу просто растоптать ее день. Я становлюсь на это неспособна. Становлюсь, именно сейчас. И меня душит эта необходимость снова делать то, что всю жизнь делала — изображать, будто ничего не происходит.

И хоть я колочусь, не способная связать двух внятных слов, не способная смотреть кому-нибудь в глаза, я сушу волосы, привожу себя в порядок, будто вода могла смыть с моей щеки отпечаток отцовской ладони.

Стол идеально сервирован, мать часть этой обстановки — у нее отличный вкус на посуду, на салфетки, на чайные сервизы, на одежду. Она идеальное продолжение обстановки, и ее не смущает моя молчаливость. Не смущает то, какие деревянные у меня руки, когда она вкладывает в них поднос с канапе, прося:

— Отнеси на стол. Поставь между подсвечниками…

Она суетится, заглядывает в духовку.

На ней черное платье до колен с белым воротничком, волосы собраны в пучок.

Она на разу в жизни не интересовалась тем, какое у меня настроение. Все ее мысли всегда кружат вокруг отца, словно она разбирает их отношения на молекулы и думает, думает, думает.

Впервые в жизни я хочу спросить — о чем?!

— Диана! Не путайся под ногами! — шикает она, немного раздраженная.

Я срываюсь с места, к которому приросла, и иду в столовую.

Уже почти шесть. Уже. Шесть. Но отца дома нет.

Я буду счастлива, если он нарушит обещание. Если не придет. Сочинит свою ложь, и я увижу пустой стул за столом, где еще два часа назад так хотела отца видеть.

Когда в ворота звонят, я выставляю на стол ледяную бутылку шампанского.

Во дворе белая машина — это не Осадчий. Он пять минут назад выехал из своей квартиры, сбросил об этом сообщение.

Это Лёва и его родители.

Брат моей матери, Дмитрий Курбатов, — адвокат, у него своя практика. В нашей семье его принято называть Димой. Так его называют все, и я в том числе.

Мой кузен пойдет по его стопам. Мой дядя позитивный, его супруга — еще позитивнее. С ними мне легко, и я знаю их с самого детства. И я хотела их видеть еще каких-то долбанных четыре часа назад…

— Диана! — обращается ко мне Ольга. — Держи подарок…

Она обнимает меня и целует в щеку.

В нашей семье такие жесты не приняты, может поэтому Ольга всегда ассоциировалась у меня с вот такими нежными объятиями. Она вручает мне бумажный пакет.

— Там всякие девчачьи плюшки… — поясняет она. — SPА-набор…

— Спасибо…

— Оксана, привет… — обращается Ольга к матери. — А Володя где?

— Едет… — отмахивается она.

Я присматриваюсь к ее лицу, пытаясь понять, что в действительности мать думает о его отсутствии. Что об этом знает. И ничего не могу понять, ведь мои мысли вращаются каруселью, и я изо всех сил стараюсь держать на лице улыбку, но это так сложно, что в горле то и дело тесно.

— Привет… — Лёва стискивает меня. — Поздравляю.

Я деревянная в его объятиях, но он вряд ли это поймет. Он не тот человек, который способен оценить язык моего тела. Тот, кто на это способен, звонит в ворота, когда Дима разливает по бокалам шампанское.

Я забираю у него свой бокал, зная, что за этим столом не смогу проглотить ничего. Мой желудок превратился в сжатый кулак, его не отпускает.

Осадчий появляется на пороге дома с огромным букетом цветом. О — огромным.

Поверх белой футболки на нем рубашка с пальмами, голубые джинсы слегка подвернуты внизу. И он не надел свои линзы, поэтому сейчас он в очках с тонкой роговой оправой.

Данияр смотрит на меня из-под стекол, и я чувствую, что сегодня все через задницу не у меня одной.

Осадчий серьезен, в движениях резок. Он спешил, я знаю. Все делал впопыхах. Но он серьезен не поэтому. Я не знаю, почему. Я эгоистично думаю лишь о себе, о том, как заставить себя дышать, глядя в его глаза после почти трехдневной разлуки.

Я чувствую. Снова. Так много всего. И до боли кусаю изнутри щеку, переводя взгляд с лица Данияра на цветы…

Я делаю шаг, забираю у него букет. Дан прижимается губами к моему виску, твердо говоря:

— Поздравляю. Ты умница.

Его пальцы слегка сжимают мой локоть, мы