Завтра наступит вчера - Татьяна Лунина

с их штампами! — хмыкнула Юля, приходя в себя на задней площадке троллейбуса, где она тряслась, сдавливаемая Я со всех сторон. — Дамы, стряпающие их, наверняка были многолюбками. А если не сами, так их опытные подружки делились своими ощущениями. Точно пишут, ведьмы: слабеют ноги!» Вообще, она давно заметила, что банальности частенько оказываются самыми верными и точными истинами.

— Телецентр! — объявил водитель. — Следующая остановка «Кошенкин луг».

Девятка туг же опустела, телевизионная братия опустошила ее собой на добрых две трети. Прошмыгнув незамеченной на второй этаж, Юлька открыла дверь и юркнула в комнату. Усевшись за своим столом, она мечтательно уставилась на календарь, где красный квадратик с немым укором застыл на прошлой неделе.

— Юль, ты просмотровый заказала? — В комнату заглянул режиссер Федяев, с которым она работала над фильмом, призванным направлять молодое поколение на путь истинный. Не отрывая взгляд от календаря, ассистент режиссера утвердительно кивнула.

— А Горюнову позвонила насчет пересъемки? — не отставал Федяев.

Как творца очередной нетленки, его осенила гениальная идея изменить уже отснятый и даже частично смонтированный эпизод. И Юле пришлось буквально стоять на ушах, чтобы выбить технику и время для пересъемки. Она с сожалением оторвалась от изучения обиженного календаря.

— Конечно, Иван Степаныч. Он в курсе.

— Молодец! — одобрил взлохмаченный гений. — А ты что это так внимательно изучаешь?

— Прикидываю, какие дни для озвучки выбить. У Горюнова же скоро премьера, он в театре пропадает. Сами слышали, как жаловался вчера, что света белого не видит, — бесстыдно врала «молодец», глядя невинными синими глазами.

Федяев одобрительно захлопал ресницами. Гений от кино обладал потрясающими ресницами: густыми, длинными и пушистыми, чем пробуждал восторг и вызывал черную зависть в женских сердцах съемочной группы. На столе зазвонил внутренний телефон.

— Ладно, пока. Выглядишь, кстати, неплохо, — одобрил режиссер внешность ассистента и исчез за дверью.

Юля сняла трубку.

— Слушаю.

— Юля, зайди ко мне.

«О-о-о, — мысленно простонала Батманова, — не дадут подумать человеку!»

— Хорошо, Александр Яковлич, уже иду.

Сегодня ей явно не везло. Сначала Федяев (черт бы его побрал!) оторвал от важного (!!!) дела, теперь начальство ею интересуется. А что такого она натворила? В график, за исключением пересъемки злополучного эпизода, они укладываются (и в этом, кстати, немалая заслуга ее, Юлии Батмановой), все свои обязанности выполняет честно и добросовестно, недаром с ней так любят работать режиссеры. Почему же сегодня ей нет спокойного житья? Добросовестный ассреж как-то подзабыла, что именно отсутствием покоя она и дорожила больше всего в своей работе. Ведь раньше всем твердила: «Fastidium est quies»[7].

Разговор с начальством оказался, как всегда, коротким/ Вернее, это был монолог зама главного, на фоне которого блеющие вставки типа: «да-а-а, Александр Яковлич», «a можно, Александр Яковлич?» и «я поняла» — выглядели жалкими и неубедительными. Конечно, cuius regio, eius lingua[8]. А главное, робкие Юлины попытки высказать свою точку зрения не смогли изменить принятого решения отослать ее в Таллин вместо заболевшей Аллы Чугуновой. В другое время Юля бы скакала и верещала от восторга: она обожала этот чопорный город с его готическими башенками и узкими улочками, а в актера, игравшего главную роль, была влюблена с детства, но сейчас… Черт, как это было некстати!

— Когда мне выезжать, Александр Яковлич? — уныло поинтересовалась она, поняв, что против лома нет приема.

— А вот сегодня и отправишься.

— А… — открыла рот Юля, втайне надеясь, что отсутствие билета по крайней мере отсрочит командировку.

— А билет, Батманова, уже есть. Зайдешь в производственный отдел, возьмешь.

— Александр Яковлич, а как же Федяев? Я же с ним paботаю! — радостно спохватилась федяевская правая рука.

— Я знаю. Ты его на две недели вперед обеспечила. Одну неделю перебьется и без тебя. Все, Юль, я занят. Свободна.

Она молча повернулась и поплелась вон из кабинета. Идиотские ответственность и исполнительность! Ведь знала же, что можно сослаться на занятость у Федяева и отказаться. Никуда бы не делись, другого(-ую) бы нашли. Так нет же: если партия скажет «надо» — комсомол ответит «есть». Тьфу! От досады она чуть не заплакала. Сегодня же у нее свидание! А как предупредить? Ведь даже рабочего телефона нет. Решит, что она вертихвостка какая: хвостом покрутила и сбежала. На доступном языке — продинамила. Каюк иминкри![9] Мелькнула мысль: позвонить Марье Афанасьевне. Однако спасительная ниточка была тут же оторвана. Нет, не стоит. Отчего-то не хотелось признаваться старушке, что встречается с ее внуком. «Ладно, — вздохнула Юля, — будь что будет».

«Тук-тук, тук-тук», — стучали колеса в унисон с сердцем. Она вертелась на верхней полке, с ужасом представляя, как ждет ее Юрий, как нетерпеливо (или спокойно) поглядывает на часы, какие призывные взгляды бросают на него пробегающие мимо девицы. «Нет, так нельзя! Я не засну, а завтра суматошный рабочий день. Бог его знает, какая там обстановка и чем придется заниматься». Она вышла покурить.

— Девушка, можно составить вам компанию?

В хвост попытался пристроиться игривый командировочный в спортивном костюме, но Юля так презрительно фыркнула и так злобно зыркнула, что парень поспешил ретироваться, ехидно посоветовав попить валерианочку, а еще лучше — элениум. В тамбуре, покуривая сигарету и предаваясь мрачным мыслям, она всплакнула. Пришла к выводу, что Юрий теперь убедится: она хитрая, ловкая обманщица, хуже того — лживая стерва. И, конечно же, поставит на ней крест, справедливо рассудив, что расставаться лучше сразу, на берегу. И уйдет. Просто так. А у нее в жизни останется одна пустота, и ничего хорошего ее не ждет. Никогда. Все кончено. Да здравствует свобода. Пропади она пропадом! Юля выкурила три сигареты и побрела в купе. На верхней полке к мукам несостоявшейся любви добавились еще и муки совести: вспомнила, что за все эти дни ни разу не позвонила ни Лариске, ни Вассе. Ругая себя последними словами и кляня, Батманова устроилась на узкой полке, как курица на насесте, покряхтела, повздыхала и наконец заснула.

Командировка пролетела, как один день. И проползла, как целый год. Дни были наполнены суетой: выбор натуры, организация массовок, встречи с актерами и еще масса разных непредвиденных дел, какие возникают в экспедициях. А ночи заполнял Юрий — его чернью глаза и нежные губы. Из ночей он прорывался и в дни: стоял, насмешливо сверкая своими антрацитами, рядом с актерами, вместе с осветителем устанавливал свет на площадке, с режиссером — зычно подавал в мегафон команды. Отделаться от него не удавалось никак, и, вконец обессилевшая, через две недели Юля передала эстафету выздоровевшей Чугуновой и отправилась в Москву.

Столица встретила ее хмуро и неприветливо — снегом и слякотью. Еле