В твоем плену - Лия Роач

- Мы что, живем не в разных номерах? - выражаю я свое искреннее удивление на русском, останавливаясь на пороге комнаты на втором этаже в левом крыле здания.

- Естественно, - цедит в ответ Сойер и проходит мимо меня внутрь, занося чемоданы.

- Ничего естественного не вижу, - повышаю я голос, начиная закипать и собираясь зубами выгрызать свое право на уединение, но он взглядом призывает меня заткнуться и с улыбкой закрывает дверь перед слегка офигевшей девушкой.

- Стоило подумать об этом до того, как ты организовала нам этот... отдых, - мне Волчек тоже улыбается, но от этой улыбки у меня в желудке резко повышается кислотность. - Хотела вырваться на свободу, мамуля? Наслаждайся!

Отвернувшись, он рывком отодвигает часть стены, которая оказывается дверью, ведущей в еще одну комнату - судя по большой кровати, спальную, и я облегченно выдыхаю. Уже понимаю, что спорить бесполезно - он ни на шаг не отступит от инструкций, выданных ему отцом, будет сторожить меня по всем правилам, как какая овчарка или доберман. И я могу неделю биться в истерике, но не добьюсь отдельного номера или катания в столь желанном одиночестве, а вот его мои попытки уж точно позабавят...

Нет уж! Перебьется. И эту неприятность я переживу. Тем более раздельные комнаты немного упрощают дело и вполне примиряют меня с его нежелательным соседством. Ну... я надеюсь...

Нацепив максимально независимое выражение на лицо, я принимаюсь за разбор своих вещей.

Сойер справляется куда быстрее меня и первым занимает душ. Уходя, он запирает дверь номера на ключ, который кладет в карман, а еще выдергивает из розетки и забирает с собой телефонный аппарат с прикроватной тумбочки, к счастью, обходясь без демонстративности и не сопровождая свои действия никакой едкой шуточкой. Еще пара едкостей от него, и у меня откроется язва или, как минимум, будет изжога.

От "мамули" уже давно тошнит…

Закончив с вещами, я заваливаюсь на кинг-сайз кровать, которую Волчек великодушно - или по каким-то корыстным причинам - уступил мне, себя определив на диван за стенкой. Я практически без сил - сказывается отсутствие сна прошлой ночью - и тупо разглядываю потолок. Снова… Будто никуда и не уезжала.

Но тут есть что разглядывать.

Потолок, как и стены, деревянный, выкрашенный белой матовой краской, но массивные балки, разрезающие пространство пополам и горделиво нависающие над головой, притягивают внимание. А в сочетании с настоящим камином придают номеру какого-то деревенского уюта и шарма.

Я почти засыпаю, когда Сойер появляется из двери у изголовья кровати.

- Какой план? - спрашивает, дефилируя мимо меня в гостиную.

Взбудораженная шальной мыслью, а не вышел ли он из ванной в полотенце, я приоткрываю один глаз - но, слава Богу, он одет! Такого испытания мое бедное сердце могло не выдержать. И то, что мы практически родня, вряд ли стало бы для него серьезным аргументом.

- Тоже хочу в душ, - прячу возникшее на пустом месте волнение за банальными фразами.

- А дальше?

- Завтракать и спать.

- Боюсь, завтрак мы пропустили, но ранний обед, думаю, нам подадут в одном из ресторанов. Это не проблема.

- Он тут не один? - спрашиваю без интереса.

- Три. Кататься сегодня не планируешь?

- Планирую, - заставляю себя встать с кровати. - Если проснусь.

Глава 14.1 Горы

Когда я встаю, за окном уже темно.

Ну как темно - небо на горизонте черно-серое, но в комнате, тем не менее, светло, почти как днем, из-за многочисленных источников искусственного света, заглядывающих в два небольших, будто решетчатых, деревянных окна.

С разбега вскочив на придвинутый к окнам диванчик, я прижимаюсь лбом к стеклу и, затаив дыхание, любуюсь невероятной красотой снаружи. Подсветка лампочками и огнями различных форм и свечений серебрит густой снежный покров склона, заставляя его искрить и переливаться перламутром множества оттенков. Верчу головой, разглядывая внушительное семейство пушистых заснеженных елей слева, провожаю взглядом кабинки кресельного подъемника с пассажирами, перемещающиеся между высоченными столбами справа, и примеряюсь к будто причесанной гребнем широкой трассе на ближайшем ко мне склоне. Представляю, как буду съезжать по ней и даже, увлекшись фантазией, автоматически принимаю стойку для скоростного спуска и выставляю колени на воображаемых поворотах…

- Ты бы оделась, - слышу за спиной хмурый совет-тире-просьбу и холодею от ужаса. - Моя психика не настолько крепка, чтобы с легкостью переварить вид полуобнаженной мачехи в непреодолимо соблазнительной позе. Так и просит пристроиться сзади и… - не договорив, он ухмыляется. - Надеюсь, у тебя это случайно получилось, а не часть коварного плана по приру…

- Ты бы стучался, - огрызаюсь, совладав с собой, хоть мне это удается не сразу, но его последняя фраза резко возвращает мне самообладание, - и мой коварный план по приру с треском провалился бы.

- Дверь была не заперта, - пожимает плечами, и мне нечего возразить.

Под его типа безразличным, но прожигающим меня насквозь взглядом, чувствую, как по телу прокатывается волна сладкой дрожи, а ноги становятся ватными. И я густо краснею, осознавая, что, действительно, одета совершенно неподобающе, точнее, совсем не одета. Тонкая хлопковая майка, которую я выбрала для сна, едва достает до пупка, а трусики я надела первые, что попались под мою сонную руку, и это оказались очень низкопосаженные стринги на завязках по бокам, совершенно ничего не скрывающие даже спереди, а уж вид сзади в полуприсяде… да еще и на возвышении… Оу фак!..

Но, несмотря на свое открытие и дикое смущение, я не двигаюсь с места. Так и стою на диване, не делая попыток спрятаться за ночной шторой или, подбежав к кровати, закутаться в простыню, даже не пытаюсь прикрыться руками, как, наверное, сделала бы любая девушка на моем месте. Я же будто приросла к полу, точнее, вросла ступнями в диванную подушку и таращусь на Сойера, не моргая.

Он тоже смотрит на меня, не отводя пылающего взгляда. Глаза его прищурены, видимо, чтобы скрыть их голодный плотоядный блеск, но я его отчетливо считываю и… замираю. Дыхание стремительно замедляется, сердце, напротив, разгоняется, неистово бухая в груди, как это бывает в предвкушении чего-то опасного, но неотвратимого и такого необходимого, и - о, Боги! - желанного! А в голове пустота. Звенящая и губительная - ни одной мысли, способной воззвать к моему рассудку, уберечь от неосторожного шага, от необдуманного поступка, от непростительной, непоправимой ошибки... Но я и