Диана Кизис - Последний штрих

– Неужели? – Он поманил официанта и жестом попросил подать хлеб.

– На тебе что, новые джинсы?

– Нравятся? Продавщица сказала, что они сзади хорошо подтягивают. – Он пожал плечами. – Понятия не имею, что она имела в виду.

– Она хотела сказать, что в них твоя попа смотрится особенно хорошо.

Зак провел рукой по лицу и смущенно поскреб подбородок. Он оброс щетиной – видно, пару дней не брился, – но ему это даже шло: сейчас он был похож на модель Ральфа Лорена, чей стиль отличает нарочитая небрежность.

– Я начал спать посередине кровати. – Он передернул плечами. – Психолог, к которому меня заставляют ходить, наверняка усмотрит в этом положительную динамику.

– Тебе необходима психологическая помощь, ведь на тебя столько всего обрушилось. – Я снова пригубила вино.

– Знаю. Но все равно тяжело. «Здравствуйте, доктор Бивер. Нет, я пока не вынул из шкафа одежду Сесил. Почему? Да не знаю. А вы, доктор, не знаете почему? Что говорите? Пациент не должен задавать такие вопросы? А почему бы и нет?»

Я сказала Заку, что история с одеждой напомнила мне одно из моих любимых стихотворений. Он попросил его прочитать.

– Что, сейчас? – Я в ужасе замотала головой.

Зак кинул на меня взгляд, который говорил: ну, ты же знаешь, какой сегодня день. Неужели трудно выполнить мою просьбу?

– Что ж, если ты настаиваешь... – Я глубоко вдохнула и заговорила потише, чтобы нас не услышали за соседними столиками. – «Дом так печален, и все в нем остается таким, как прежде, / Он обустроен для удобства тех, кто нас покинул, / Словно надеясь, что они еще вернутся...» Ну и дальше еще что-то. – Я покраснела. – Середину не помню, а заканчивается оно так: «Взгляни на вазу, на ножи и вилки. / На ноты на рояле. На картины».

– Красиво.

– Да что там... Не я же его сочинила. В общем, вот что я хочу сказать. – Я отмахнулась от внезапной тяжести, сгустившейся в воздухе. – Я-то думала, что я одна такая сентиментальная дура: часами могу сидеть, пялиться на фотки, где мы с Брин и Сес вместе, и лить слезы. А оказывается, нас таких двое.

– Воистину союз, заключенный на небесах, – сказал Зак. – За это надо выпить.

Он поднял бокал.

На следующий день у меня был выходной, но вместо того, чтобы валяться в постели, отходить от похмелья и просматривать в Сети последний отчет о системе цветовой калибровки, как мне хотелось бы, я сидела за рулем. Мать прислала мне электронное письмо: сообщала, что хочет, чтобы я забрала кое-какие документы, в которых указано, как распорядиться «домом» в случае ее кончины. Я обещала заехать. Даже не стала напоминать, что она является владелицей никакого не дома, а корпоративной квартиры и что на здоровье ей жаловаться пока не приходится. Спорить было бессмысленно. На свою голову я рассказала ей о чеке, подаренном Сесил, а моя мать, истинная писательница, относилась к жизни, как к роману, и любила проигрывать понравившиеся ей сюжеты. Я достала из перчаточного отделения две таблетки аспирина и проглотила их, не запивая. Интересно, смогу ли я выдержать предстоящие несколько часов и не сойти с ума?

В семидесятые годы Елена Холтц написала книгу, представлявшую собой нечто среднее между эротическим романом «Страх перед полетами» и комедийным шоу Мэри Тайлер-Мур. В ней рассказывалось о молодой замужней женщине, которая бросает вызов католическим принципам, в которых она воспитывалась, старомодным родителям и скучному в сексуальном плане мужу. Она сбегает из Нью-Йорка в Калифорнию, а именно в городок Беркли, колет наркотики, занимается сексом, получает развод и пишет бестселлер. Роман включал в себя сомнительный эпизод с приемом наркотика мескалин в Мексике, а также описание орального секса и прочих немыслимых оргий с кубинским возлюбленным по имени Анхел Сервера – революционером, изгнанником, женоненавистником и сексуальной машиной. Ясное дело, роман носил автобиографический характер. Тираж его превысил полмиллиона. Книга была переведена на разные языки – о существовании некоторых из них я даже не подозревала. Теперь мать пописывала статьи для женских журналов и время от времени читала лекции, получая за это приличные деньги. Нынешние студентки, если им верить, читали ее книгу «из феминистских принципов». Но взгляды моей матери давно устарели и казались смешными в современном мире, где ученицу старших классов, заделавшуюся лесбиянкой, считали не по годам развитой девочкой. Я подозревала, что ее читают главным образом из-за жарких эротических игр главной героини с Анхелом. В тринадцать лет я украдкой читала эти сцены, спрятавшись под кроватью, и испытывала при этом постыдное возбуждение. Поднимаясь в лифте на четырнадцатый этаж, я представила, что сказала бы на это доктор Бивер, и усмехнулась.

В гостиной Елены я увидела мужчину примерно моего возраста – на вид ему было лет так тридцать. Коротко стриженные русые волосы, серый пиджак с синим отливом, застегнутый на все пуговицы, хлопчатобумажные брюки и очки в железной оправе придавали ему сходство с самодовольным членом ультралевой партии. Он сидел на мамином желтовато-коричневом диванчике в стиле Итан Аллен и держал в руке чашку кофе. На моих нардах громоздился магнитофон: я нарочно держала у Елены свои нарды, чтобы во время семейных обедов можно было перекинуться в партию с Хамиром, парнем моего брата.

– Джесси! – удивленно воскликнула мать, увидев меня. – Мы же договорились встретиться в среду!

– Во вторник. Ты сама так сказала, мам.

– Я сказала в среду. Вот, у меня даже в дневнике записано. – Она показала свой кожаный органайзер, где красными чернилами было нацарапано: «Ср: Обсудить с Джесси недвижимость». Буквы были огромными: даже гость, наверное, сумел прочитать.

– Прости, – промямлила я и вскинула брови. – Конечно, из-за какой еще причины ты могла меня позвать?..

– По какой причине, – поправила она и бросила на меня выразительный взгляд, типа не пререкайся с матерью. Затем попросила меня сесть и подождать: у Мэтью осталось всего несколько вопросов. Он брал у нее интервью для статьи, которую, видимо, разместят на каком-нибудь сайте левого движения. Перед уходом он долго и занудно объяснял, что считает мою маму провидицей, которая помогла сформироваться движению «Искусство ради искусства».

Через несколько дней мать позвонила и сообщила, что дала Мэтью номер моего телефона.

– Он окончил Калифорнийский университет, – сказала она, словно это все объясняло. – Кажется, у него очень большое... м-м... достоинство, если ты понимаешь, что я имею в виду. Ты, наверное, видела, как он...

– Мама! Еще одно слово, и меня стошнит в конверт. Я запечатаю его и пошлю тебе по почте.