Джули Гаррат - Непостоянное сердце

Мари поднялась с кресла и стала складывать разбросанные по столу бумаги. Не глядя на Серену, она запихнула документы в верхний ящик шкафа для бумаг и сказала:

— Больше всего на свете я желала бы посвятить себя делу Макса.

Серена тоже встала.

— Это теперь и мое дело, — проговорила она. — Подумайте о моем предложении, миссис Уайатт. Но вы должны понимать, на что идете. Отец умер, а мы должны думать о живых, об обитателях долины.

Мари заперла ящик картотечного шкафа и повернулась к девушке.

— Именно ради них я и соглашаюсь работать с тобой, — заявила она. — Я пока еще не могу избавиться от страха, что ты можешь вдруг покинуть их, Серена, — как когда-то убежала от Макса… и от меня.

Серена протянула руку.

— Так я могу сообщить мистеру Эндрюзу, что вы принимаете предложение?

Мари схватила руку девушки и крепко сжала.

— Принимаю! — твердо, с теплотой в голосе ответила она и добавила: — Но, думаю, прежде чем заключить соглашение о компаньонстве, нам следует несколько месяцев поработать вместе просто так. — Она обвела взглядом комнату. — И если ты не возражаешь, я хотела бы иметь свой кабинет в Кейндейле. Я устала от этого домашнего беспорядка. Теперь уже Макса разговоры о нашей с ним связи не могут тревожить, и, сказать по правде, я не думаю, что народ станет сплетничать за моей спиной. Я слишком долго пряталась. Пора выходить на люди.

Мари выпустила руку девушки.

— Я вас хорошо понимаю. Наверно, обо мне тоже много болтали, когда я пыталась погубить завод.

— Мы с тобой обе бунтарки. — Мари улыбнулась и глянула на золотые часики, украшавшие ее запястье. — Боже! Уже шестой час. Не желаешь отужинать со мной?

— Меня ждет Райан. Мы обычно ужинаем часов в семь в гостинице.

Мари обеспокоенно сдвинула брови.

— Вы могли бы переселиться сюда. Вам вовсе незачем жить там…

— Мы решили переехать в Кейндейл, — быстро проговорила Серена.

Мари в отчаянии закрыла глаза.

— Только не это! Неужели в один из тех ужасных домишек, что пустуют уже сто лет?! Они же в отвратительном состоянии. Это — единственные немодернизированные дома во всем Кейндейле. Макс отказывался ремонтировать их. Ты же знаешь отца. Он не любил бросать деньги на ветер, а поскольку эти дома пустовали уже долгое время, он говорил, что их легче снести, чем отремонтировать.

— Райану понравился крайний дом, с видом на море.

Мари в ужасе всплеснула руками.

— Но он же темный и сырой!.. К тому же ты просто не привыкла к таким условиям, Серена.

— Мы хорошо устроимся, — улыбнулась девушка.

Да и протянется все это недолго, напомнила она себе. День, проведенный в обществе Мари, убедил ее в одном: Мари знает, как управлять заводом, и будет делать это замечательно, особенно если у нее появится личный интерес. Да и ей самой с такой компаньонкой будет легче во всех отношениях. Она сможет больше времени уделять Райану и, если он пожелает, отвезет его в Австралию. О Кейндейле будет кому позаботится в ее отсутствие.

Мари, конечно, ничего этого она объяснить не могла. Во всяком случае, пока. Строить планы на долгосрочную перспективу в нынешней ситуации бессмысленно. Она будет жить сегодняшним днем, решила девушка. Это единственный выход.

У Райана осталось немного времени, но она точно знала, что обязательно должна быть рядом с ним, когда ему понадобится ее помощь.

Глава 6

Холт с удовольствием потягивал горячий кофе из кружки, которую поставила перед ним на столе в кухне тетя Вив. Чтобы не запачкать белоснежную скатерть с ажурной голубой каймой, он осторожно переставил кружку на подставку.

Вивиан, выдвинув стул напротив, села и стала размешивать сахар в фарфоровой чашке фирмы «Ройял Алберт». Наблюдая, как он аккуратно переставляет кружку, она жеманно передернула плечиками и проворчала:

— Какой кошмар эти кружки! И когда только ты наберешься культуры и станешь пить из чашек?

В серых глазах Холта мелькнул озорной огонек.

— Неужели ты можешь представить в моих руках нечто хрупкое, вроде твоего фарфора? — хохотнул он.

Вивиан, белокурая миловидная женщина, была стройна не по возрасту и прекрасно это сознавала. На ее кукольном личике почти не проступало морщин, а прическа на протяжении многих лет оставалась неизменной — опускающиеся до плеч густые волосы с загнутыми вверх концами, такие же непослушные и своенравные, как она сама, с любовью думал Холт. Еще не было и десяти утра, а Вивиан уже успела сделать макияж — подкрасила губы коралловой помадой, чтобы подчеркнуть безукоризненную форму рта, распушила тушью ресницы, восхитительно оттенявшие ее изумительно голубые всегда смеющиеся глаза.

В мочках ушей поблескивают крошечные гроздья жемчужных зерен, шею обвивают три нитки жемчуга, идеально гармонирующие с нежно-серым кашемировым свитером. Руки гладкие, белые; на ногтях блестит лак того же цвета, что и помада.

— Тебе в жизни не удастся найти порядочную девушку, если не будешь следить за своими манерами, — погрозила она Холту изящным пальчиком.

— Мне не нравятся порядочные девушки, — шутливо огрызнулся тот. — Я предпочитаю непорядочных.

— Ты невыносим, — отругала племянника Вивиан и, не сдержавшись, улыбнулась, потом со вздохом добавила: — Хоть бы ты женился до того, как я…

Неоконченная фраза гнетущим грузом повисла в воздухе.

— Ну вот, опять за свое, — раздраженно произнес Холт. — Ты никуда не отправишься, тетя Вив. И я, разумеется, не намерен тащить в свой дом первую подвернувшуюся порядочную девушку только ради того, чтобы ты сплясала на моей свадьбе.

— Я? Сплясала? — Она вытаращила свои голубые кукольные глазки. — Да уж, это было бы событие так событие. Я не танцевала ни разу в жизни. У меня больное сердце, ты же знаешь. Поэтому я и в молодости была лишена всех тех радостей, которые доступны другим девушкам.

— Ты только не забывай пить таблетки, которые тебе дали в больнице, — ласково сказал он. — Они хорошо помогают.

— Ты даже не знаешь, как это отвратительно, когда твоя жизнь зависит от таблеток, — обиженно заявила она, поднося к губам чашку. — И почему мне не сделают трансплантацию? Сегодня многим делают такие операции.

— Таблетки все равно пришлось бы пить, — заметил Холт.

— О, я уже сто раз слышала все твои аргументы. Ладно. Как бы то ни было, не думаю, что мне захотелось бы ложиться под нож.

— Многие принимают таблетки и ничего, — продолжал убеждать он.

— Мне сорок девять лет, — отвечала Вивиан, тяжело вздохнув, — и я, сколько помню себя, только и делаю, что пью, пью и пью эти благословенные таблетки, поддерживающие мое сердце. Меня тошнит от одной мысли о них.