Фелиция Флакс - Любовные декорации

Она смотрела на камень в кулоне, оправленный в белое золото. Камень был синим-синим, холодным и сверкающим, вобравшим в себя всю ледяную лазурь небес.

Сапфир…

Под сапфиром обнаружилась третья записка: «Это — не плата и не взятка. Это — попытка поймать счастье за хвост».

Джемма второй раз не рискнула притрагиваться к роскошному камню, о который боялась то ли обжечься, то ли порезаться. Это не ее камень и никогда им не станет. Марк Девитт ошибся.

Она опустилась на стул и вырвала из блокнота листок. Нужные слова написались сами:

«Счастье — создание бесхвостое. А блеск драгоценных камней его только отпугивает».

Она вложила записку в футляр. Его запихала в бумажный пакет из-под чизбургера, старательно заклеив скотчем. Через пять минут пакет оказался у первой секретарши Девитта, которой было велено вручить его президенту. Передать лично Джемма Торрел наотрез отказалась.

Еще через четверть часа футляр был ей возвращен обратно с новой запиской, неожиданно длинной:

«У Джеммы Торрел и у счастья глаза одного цвета — сапфира. Нарушить это магическое триединство никак нельзя».

Джемма покачала головой и села писать новую записку:

«Нет никакого триединства. Джемма Торрел сама по себе, счастье — само по себе, сапфир — сам по себе. Пожалуйста, не присылай его обратно».

Она снова отнесла футляр секретарше. Та взглянула на Джемму с настороженным подозрением, с каким обычно смотрят на душевнобольных. Но футляр взяла. И даже вопросов не задала.

Через десять минут футляр благополучно вернулся обратно к Джемме.

«Я не беру чужого».

Джемма поняла, что ей все же придется встретиться с Девиттом лично.

8

Девитт как будто ждал ее. Стоял возле стола, скрестив руки на груди, и смотрел на дверь. Джемма безмолвно прошла в кабинет и положила футляр на стол. Марк потянулся к нему, вынул кулон с сапфиром и, держа на раскрытой ладони, всмотрелся в его синеющую глубину.

— Считается, что сапфир — камень богов, — произнес он задумчиво.

«Вот и оставь его себе. Ты ведь бог», — хотелось резануть Джемме, но она не позволила себе вызывающих реплик.

Сейчас.

— А я — чересчур земная, — ответила она. — Избавь меня от подобных дорогих презентов. Они для богинь, а не для простых секретарш, у которых руки выпачканы черным грифелем.

— Правда? — высоко изломил бровь Девитт. — Они у тебя выпачканы грифелем?

Джемма безмолвно показала ему свои ладони: на подушечках указательных пальцев обеих рук отчетливо виднелась въевшаяся от тщательной растушевки грифельная пыль.

— А я раньше не замечал этого. — Девитт смотрел на ее ладони таким взглядом, от которого у Джеммы участилось дыхание, подскочило давление и помутнилось сознание.

Ее ручки вдруг очутились в его руках. Джемма запоздало дернулась. Глаза у нее вспыхнули, отразив блеск сапфира.

— Никогда не встречал ничего более возбуждающего, — шепнул Марк, поднося ее пальчики к своим губам, — нежные розовые пальчики, перемазанные черным грифелем. Вы снова рисовали карикатуру, мисс Торрел?

Джемма с широко распахнутыми глазами покачала головой. Да, она рисовала, но не карикатуру.

И не портрет. Наверное, то, что она нарисовала, можно было назвать пейзажем. Очень мрачным…

— И что же тогда? — Язык Девитта лизнул подушечку указательного пальца на ее левой руке.

Джемма с протестующим вскриком выдернула руку. Она пришла сюда не для того… не для этого… Для чего она пришла? Ах, да, отдать сапфир.

— У меня много работы, — процедила она на безопасном расстоянии. — Я ухожу к себе.

Она заставила себя сделать шаг к двери, но голос Девитт остановил ее:

— Ты кое-что забыла, Джемма.

— Нет. — Она сделала еще один шаг, не оборачиваясь.

— Джемма…

— Богу богово, мистер Девитт, а Джемме Торрел ничего не надо…

От тебя.

Она этого не сказала, но он, конечно же, догадался об окончании этой недосказанной фразы. Она не видела его лица. И радовалась этому обстоятельству. Еще три шага — и она скроется за дверью. Окунется в спасительное серое марево тусклого коридора.

— Принеси мне то, что ты нарисовала, — донесся до нее голос босса. — Это приказ, Джемма…

Она буквально выпала за дверь, едва-едва переводя сбившееся дыхание. Приказ…

Джемма неуверенно шла к себе, стараясь шагать ровно и прямо, чтобы ее не приняли за нетрезвую. Ноги же у нее подрагивали в коленях. В голове клубилась пустота. И только одна бешеная мысль бесновалась в темном вакууме: сапфир все-таки остался у Девитта!

Марк получил рисунок Джеммы Торрел, который он приказал ей показать.

По факсу.

На листе была изображена аккуратная могила. На широком мраморном надгробии красовалась эпитафия на латыни (разумеется!): «Hie iacet…»[3]

Увидев имя покойного, Марк сразу потянулся к кнопке коммутатора.

— …Когда он умер? — коммутатор был неестественно тих.

— Вчера. — Джемма подняла голову от другого рисунка, с трудом отрывая взгляд от рисованных ониксовых глаз. — После непродолжительной болезни. Его смерть была легкой.

— Что-то не верится, — из коммутатора изверглась волна шипящего подозрения. — По-моему, ты его убила. Конечно! — взревел коммутатор. — Это было хладнокровное предумышленное убийство! Я заявлю на тебя в полицию.

— У тебя нет доказательствю. — Джемма показала догадливому коммутатору язык.

— А пальчики, выпачканные грифелем?

— Я отмою их щеткой, с антибактериальным мылом.

Коммутатор озадаченно замолчал, но не выключился. Он молчал долго, чтобы наконец сказать совершенно иным тоном, пронзительно-печальным, касающимся обнаженных надорванных нервов:

— Он не должен был умирать.

— Он умер.

— Воскреси его, Джемма.

— А смысл?

— Вместе с ним умерла часть Джеммы Торрел.

— Возможно.

— Это жестоко.

— Это правильно.

— Джемма…

Джемма отключила коммутатор — резко выдернула шнур из розетки. И, не дожидаясь звонков по обычному телефону, выскочила из кабинета.

Бездумно осмотрелась по сторонам и торопливо направилась к лифту, чтобы спуститься вниз, в офисное кафе, выпить стакан имбирного пива за упокой души почившего мистера Тролля.

Он был отличным.

От всех.

…За упокой талантливого карикатуриста она выпила не один стакан, а три, и голова у нее приятно закружилась. И в глазах посветлело. В таком настроении и с такими глазами, в которых все было золотистым, гораздо легче возвращаться в опротивевший кабинет и сидеть там до окончания рабочего дня.