Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева
Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. И думала:
«Что же ты делаешь со мной, Танк?»
И сама не знала ответа.
* * *
Ночью я не спала. Лежала на диване, смотрела в потолок и вспоминала каждую секунду нашего разговора.
Как он стоял в дверях с цветами. Как подставил ногу, когда я пыталась захлопнуть дверь. Как его глаза потемнели, когда он сказал: «Ты заставила меня почувствовать себя человеком».
Я не боялась его. Это было самое странное. Я должна была бояться. Он — преступник. Он — опасность. Он — красная тряпка для быка, который называется «нормальная жизнь».
Но когда он смотрел на меня, я чувствовала себя... нужной. Не как студентка, не как дочь, не как работница аптеки. А как женщина. Та, которую можно хотеть. Та, ради которой можно принести полевые цветы.
Я перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. Пахло стиральным порошком и чем-то ещё — может быть, тем чаем, который мы пили. Или им. Его запах остался в комнате — табак, дождь и что-то горьковатое, как кора.
Я включила телефон. Написала ему сообщение на тот номер, с которого он мне писал про деньги:
«Ты дома?»
Ответ пришёл через минуту:
«Почти. Не спишь?»
«Нет. Думаю»
«О чём?»
Я помедлила. Написала:
«О тебе»
Долгое молчание. Я уже подумала, что он уснул или решил не отвечать. Но потом пришло:
«Это плохо»
«Почему?»
«Потому что я тоже думаю о тебе. А это опасно. Для тебя»
«Я не боюсь»
«Знаю. Это самое страшное»
Я смотрела на экран, и внутри меня разливалось что-то тёплое, как чай. Опасное. Запретное.
«Спокойной ночи, Танк» — написала я.
«Спокойной ночи, аптекарша. И не вздумай завтра идти в аптеку одна. Я буду рядом»
«Не надо»
«Надо. Я уже решил»
Я улыбнулась в темноте.
«Ты невыносим»
«Ты тоже. Спокойной ночи»
Я выключила телефон, положила под подушку. Лежала, смотрела в потолок и улыбалась.
Впервые за много дней я не чувствовала страха. Только странное, волнующее предвкушение.
Завтра он будет рядом.
И я не хотела, чтобы это заканчивалось.
Глава 5
После того вечера с полевыми цветами прошло две недели.
Две недели, которые перевернули мою жизнь с ног на голову. Он не исчез. Он не сделал вид, что ничего не было. Он приходил. Каждый день. Иногда — к подъезду, с сигаретой и коротким «привет». Иногда — в аптеку, под утро, когда город спал, и мы пили чай в подсобке, говорили ни о чём. Иногда — просто писал сообщения: «Ты поела?», «Спокойной ночи», «Не ходи одна, я рядом».
Я привыкла. Это пугало меня больше всего.
Я привыкла к его присутствию. К его шагам на лестнице. К его голосу в трубке. К тому, что он сидит на скамейке у моего подъезда, когда я возвращаюсь с пар. К тому, что он знает моё расписание лучше меня.
— Ты следишь за мной? — спросила я как-то, выглянув в окно и увидев его фигуру в сумерках.
— Забочусь, — ответил он, поднимая голову. — Есть разница.
— Какая?
— Слежка — это когда тебя не предупреждают. А я предупреждаю.
Он улыбнулся, и я не нашлась, что ответить.
Мои подруги — точнее, Катя — начали замечать изменения.
— Ты светишься, — сказала она как-то на перемене, рассматривая меня как под микроскопом. — У тебя кто-то появился.
— Никого у меня нет, — соврала я.
— Врёшь. У тебя глаза блестят. И ты перестала жаловаться на усталость. И на губах — помада. Ты никогда не красила губы.
— Это гигиеническая, — отмахнулась я.
— Ага. С блеском.
Катя не поверила, но отстала. Она знала, что если я не хочу говорить — не вытянешь клещами.
Но Катя была права. Что-то во мне менялось. Я стала чаще улыбаться. Перестала вздрагивать от каждого шороха. Я ждала его. Каждый вечер, каждую ночь — я ждала, когда он придёт.
И он приходил.
Но раны его не заживали. Появлялись новые. Синяки, ссадины, один раз — глубокая царапина на руке, похожая на след от ножа. Я перевязывала, обрабатывала, молчала. Спрашивать было бесполезно — он не рассказывал. Только отводил глаза и говорил: «Работа».
— Какая работа? — спросила я однажды, когда зашивала ему рассечённую бровь (иглой и тонкой леской, потому что шовного материала в аптечке не было).
— Такая, — ответил он, не моргнув. — Не спрашивай, Юля. Не надо.
Я не спрашивала. Но я видела. Я видела, как его руки дрожат после некоторых ночей. Как он подолгу молчит, глядя в одну точку. Как его дыхание становится тяжёлым, когда он думает, что я не слышу.
Он был сломанным. И я не знала, смогу ли его починить.
* * *
В пятницу вечером он пришёл ко мне домой.
Не с цветами. Без предупреждения. Просто постучал в дверь в восемь вечера, когда я сидела за конспектами и пыталась выучить цикл мочевины.
— Открыто, — крикнула я, думая, что это соседка попросить соли.
Дверь открылась. Вошёл он.
Я подняла голову от тетради. Он выглядел… серьёзным. Не расслабленным, как обычно, когда мы пили чай. Серьёзным, собранным. Как перед боем.
— Привет, — сказала я, откладывая ручку. — Ты чего так поздно?
— Поговорить надо, — он прошёл к дивану, сел. Не раздеваясь. — Дело есть.
— Какое дело? — я напряглась. В его тоне не было обычной теплоты.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Юля, — начал он. — Ты знаешь, кто я. Не всё, но достаточно. Моя жизнь — это не романы с цветами и чаем. Это грязь, кровь и постоянная борьба. Я не могу это бросить. По крайней мере, сейчас.
— Я не просила тебя бросать, — сказала я осторожно.
— Знаю. Но я не могу приходить к тебе просто так, пить чай и делать вид, что мы просто друзья. — Он посмотрел мне в глаза. — Ты нужна мне. Твои руки, твоя аптечка, твоё спокойствие. Я каждый раз рискую, когда лезу в драку. И каждый раз мне нужен кто-то, кто меня заштопает. Кому я доверяю.
— Ты предлагаешь работать на тебя медсестрой? — я усмехнулась, но внутри похолодело.
— Нет. Я предлагаю сделку.
— Какую?
Он достал из кармана конверт. Такой же белый, плотный, как в прошлый раз. Положил на стол.
— Там деньги. За прошлые две недели. — Он подвинул конверт ко мне. — А дальше — так: ты раз в неделю обрабатываешь мои раны. Не только старые — новые тоже. Шьёшь, перевязываешь, даёшь лекарства. А я плачу. В десять раз больше
