Приглушенные страдания - Белла Джуэл

не интенсивный. Но это говорит больше слов и выражает больше чувств, чем что-либо другое когда-либо могло бы выразить. Его губы мягкие, как я и думала, и у него невероятный вкус. Он прижимает их к моим, наши рты соприкасаются всего на несколько мгновений, а затем отстраняется.

— Скажи мне, что я должен сделать, чтобы ты стала моей, Амалия. Потому что, послушай меня сейчас, я, чёрт возьми, сделаю тебя своей. Просто чтобы я мог слышать этот смех каждый божий день до конца своей грёбаной жизни. Понимаешь меня?

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Ты меня понимаешь?

Я отчаянно киваю, хотя знаю, что не должна этого делать.

Боже. Что я делаю?

Глава 6

Амалия

Тогда

Он очнулся.

Он. Очнулся.

Ошеломлённая, я выскальзываю из кровати и натягиваю халат. На самом деле мне не положено передвигаться; недавно я перенесла операцию на ушах, и моя голова вся забинтована. Я устала и двигаюсь медленно, хотя моя операция была вчера. Я должна была отдыхать. Но он очнулся. Он пришёл в себя. Я повторяю эти слова снова и снова в своей голове, благодаря всех, кто слушает, за то, что они позволили ему пройти через это.

Я выхожу из комнаты и направляюсь прямо по коридору к лифту, нажимаю кнопку и захожу внутрь. В основном я могу свободно передвигаться по отделению, но я совершенно уверена, что мне не положено подниматься в другую зону. И всё равно, мне нужно его увидеть. Его мать сказала моей матери, что он очнулся и хорошо реагирует, и что ему разрешены посетители.

Никто ничего не говорил обо мне.

Итак, я отправляюсь туда сама.

Добравшись до его этажа, я выхожу и иду по коридорам. Здешние медсестры привыкли ко мне, я навещаю его каждый день, но его не было больше недели. Они сказали, что иногда при подобных травмах организм сам себя исцеляет, защищает.

Я добираюсь до его комнаты и делаю глубокий, прерывистый вдох, затем вхожу внутрь. Его мать стоит у его кровати, и в тот момент, когда я вхожу, она поворачивается и смотрит на меня. Презрение на её лице заставляет меня хотеть уйти в себя, но он заслуживает того, чтобы я была здесь, и ничто из того, что она может сказать или сделать, этого не изменит. Я избегаю её взгляда и смотрю на него.

И у меня перехватывает дыхание.

У него нет повязок на лице или шее, и впервые я вижу степень его повреждений. Его кожа красная, в рубцах, местами шелушится, часть волос обгорела. Он почти неузнаваем. Черты его лица не пострадали, но кожа сильно повреждена. Я не могу заставить себя отвести взгляд, и я уверена, что он видит ужас на моём лице.

Но это не из-за того, как он выглядит.

Это из-за того, что я сделала.

Он что-то говорит, и на его лице появляется выражение, которого я никогда у него не видела и никогда не думала, что увижу. Ненависть. Чистая, необузданная ненависть. Он смотрит на меня так, словно хочет вскочить с кровати и убить меня прямо здесь, в больнице. В его глазах плещется презрение, раскалённое докрасна презрение и разочарование. Отвращение. Гнев.

Он презирает меня.

Моя нижняя губа дрожит, и я говорю тихо. Я не слышу себя, тем более сейчас, когда на мне повязки, но я надеюсь, что мои слова звучат отчётливо.

— Мне так жаль, Кейден. Это всё моя вина. Если я могу что-нибудь для тебя сделать.

— Убирайся!

Мне не нужно это слышать, чтобы ясно прочесть по его губам. Он кричит это, сжав кулаки, наклонившись вперёд на кровати, и выглядя так, словно произносить эти слова, причиняет ему абсолютную боль.

Я знаю, что он выкрикивает их. Я это прекрасно вижу.

— Убирайся. Выйти. Убирайся.

Он выкрикивает это снова и снова.

Я киваю и быстро отступаю, слёзы катятся по моим щекам.

Я поворачиваюсь и выбегаю из палаты по коридору, случайно врезаясь в сестринский пост, когда от резкого движения теряю равновесие. У меня звенит в ушах, слепой, злой звон, и я не могу думать. Я зажимаю уши руками и качаю головой туда-сюда.

«Заставь это прекратиться. О, боже. Заставь это прекратиться».

Белокурая медсестра помогает мне.

Она подходит, кладёт руку мне на плечо и легонько встряхивает, пока я не поднимаю на неё взгляд. Я в панике. Я не могу дышать. Я умираю. Я чувствую, что весь мой мир смыкается вокруг меня. Жужжание в моих ушах превратилось в пронзительный рёв, и тошнота скручивает мой желудок. Медсестра опускается на мой уровень, смотрит мне в глаза и говорит:

— Дыши.

Я могу прочитать это слово достаточно ясно.

Она повторяет его снова, и снова, и снова.

Пока я не начинаю дышать.

Это занимает некоторое время, и каждый вдох ощущается как огонь, наполняющий мои лёгкие, но постепенно я начинаю дышать глубже, успокаивая своё бушующее сердце, останавливая рвоту, которая продолжает угрожать вырваться наружу. После того, как я перестаю задыхаться, медсестра улыбается мне, мягко, по-доброму. Она берёт меня за руку и крепко сжимает её, перегибаясь через стойку и поднимая телефонную трубку.

Она, наверное, звонит медсестре из моей палаты, чтобы та пришла и забрала меня.

Я рада, потому что не думаю, что мои ноги смогли бы сейчас двигаться, даже если бы я этого захотела.

Кейден ненавидит меня.

Он меня ненавидит.

И его лицо. Я сделала это. Я только что фактически разрушила всю его жизнь.

Как, чёрт возьми, я когда-нибудь это исправлю?

* * *

Амалия

Сейчас

Мои пальцы скользят по клавишам, и я улыбаюсь Скарлетт и Айзеку. Скарлетт поёт в наушниках, прижавшись ртом к микрофону, а я играю на заднем плане с Айзеком. Мы играем с песней. Сегодня здесь весь звукозаписывающий персонал, а также Сьюзен, которую я не видела с тех пор, как мы вернулись домой с гастролей. Работа над альбомом сейчас в самом разгаре, песни пишутся, записываются и дорабатываются. Снимаются видеоролики. Создаются обложки.

Это действительно так.

Вот в чём всё дело.

Первая песня, над которой мы работаем — «Обжигающий Виски», которую Скарлетт начала писать по дороге. Песня вдохновлена Мавериком, и, хотя я на самом деле не слышу, как она поёт её, я чувствую мелодию в своей игре, и я чувствую любовь в том, как она закрывает глаза и покачивается, напевая строки, над созданием которых мы обе так неустанно трудились.

Конечно, звукозаписывающий персонал что-то дорабатывает, но в основном