Подарок коллекционера - М. Джеймс

О, боже милостивый.

Я нервно облизываю губы. Я чувствую на себе его выжидающий взгляд, но я не хочу этого делать. Столовых приборов я тоже не вижу, и ужин — это не то, что я хочу есть руками, хотя выглядит он восхитительно. Там куриная ножка с каким-то сливочным соусом, жареный картофель с овощами и ломтик багета с маслом. У меня урчит в животе, но я смотрю на Александра, решив попробовать.

— Ты остался доволен тем, как я сегодня убралась в доме?

Глаза Александра сужаются, и я вижу в них намек на неудовольствие.

— Питомцы не должны разговаривать, пока к ним не обратятся, — резко говорит он, хотя в его словах есть что-то почти заученное, как будто он повторяет что-то, сказанное ему кем-то другим.

Я не говорю больше ни слова, заставляя себя опустить глаза. Он, наконец, прочищает горло после минуты неловкого молчания.

— Да, — говорит он наконец. — Ты проделала отличную работу. Давно в доме не было такой чистоты.

Что ж, сейчас или никогда.

— Ты сказал, что хорошие питомцы получают вознаграждение. Я бы хотела есть еду хотя бы ножом и вилкой, если мне придется есть ее на полу.

Мое сердце колотится в груди, пока я жду его ответа, неуверенная, хочу ли я поднять глаза и увидеть выражение его лица. Я знаю, что меня могут наказать за то, что я снова заговорю или спрошу, но я хочу посмотреть, как далеко он позволит мне зайти. Я хочу увидеть, насколько он предан этой игре, в которую, похоже, играет.

— Встань на колени, — говорит Александр, его голос понижается на октаву. В нем слышится низкий гул, намек на опасность, и по моей спине пробегает дрожь, но не совсем неприятная. Я снова чувствую эту пульсацию, как тогда, в комнате с Кайто, и я ненавижу это. Я не хочу чувствовать эту маленькую вспышку жара от рычания в голосе Александра или теплую пульсацию между моих бедер, когда он произносит мое имя, повторяя команду. — Ноэль, встань на колени.

Я опускаюсь на колени перед тарелкой. Что-то в том, как он произнес мое имя, зацепило что-то внутри меня, что-то, что откликнулось, несмотря на мое желание очень сильно не поддаваться этому. Я инстинктивно складываю руки перед собой, опуская глаза, и слышу, как он издает низкий, довольный звук в глубине своего горла.

— Очень хорошо. — Он присаживается передо мной на корточки, все еще немного выше уровня глаз, и я чувствую, как его рука с длинными пальцами впервые касается моей щеки. До этого он вообще не прикасался ко мне, и меня снова пробирает дрожь, все мое тело напрягается от легкого прикосновения его пальцев к моей коже, когда он поднимает мой взгляд на свой.

Его голубые глаза ловят мой взгляд, темные и насыщенные чем-то, чего я не могу прочесть или понять, и в какой-то глубине души я понимаю, что не хочу этого. В нем есть что-то такое, что пугает меня, и мне требуются все силы, чтобы не отстраниться от его прикосновений, какими бы нежными они ни были.

— Я снисходителен к тебе, мышонок, — бормочет он, — потому что ты новичок в этом. Ты такая невинная, такая милая. Я не хочу причинять тебе боль. Но ты должна подчиняться, для твоего же блага. Я делаю это, чтобы помочь тебе, защитить тебя. Я не могу баловать тебя излишней снисходительностью, ты понимаешь? Я уже совершал эту ошибку раньше.

Что-то мелькает в его глазах, что-то пустое и затравленное, и холод пронизывает меня насквозь. Что-то случилось с тем, кто был здесь раньше. Он винит себя. Меня охватывает страх, но я не смею пошевелиться. Рука Александра обхватывает мою челюсть, прижимаясь к моему лицу, и я чувствую, что дрожу, даже когда выдерживаю его пристальный взгляд.

— Можешь взять свою посуду для еды, — наконец бормочет он. — В награду за твою хорошую работу сегодня.

Он внезапно встает, моя щека все еще теплая в том месте, где ее коснулась его рука, и мои глаза находятся на уровне его бедер. Мне не следует смотреть на его член, но я ничего не могу с собой поделать. Я вижу там выпуклость, намек на возбуждение, и странное чувство сжимается глубоко в моем животе. Либо он возбужден, либо он просто такой большой, думаю я, когда Александр отворачивается, чтобы вернуться на кухню, и тогда я чувствую мгновенный прилив стыда.

Раньше я думала о его губах, а теперь о его члене. Что, черт возьми, со мной не так?

Я не хочу его таким. Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне. Мне двадцать лет, и я все еще девственница, рассуждаю я сама с собой, стоя на коленях, дрожа на полу. Он очень красивый, хотя и немного странный. Конечно, мне любопытно. Он входит мгновение спустя, протягивая мне вилку и нож, сделанные из тяжелого, настоящего, но сильно потускневшего серебра.

— Держи, милая, — просто говорит он, а затем выдвигает свой стул и садится рядом со мной, наливая себе бокал вина.

Я смотрю в свою тарелку, не уверенная, можно ли мне начать есть раньше, чем это сделает он. Он просто сидит там, не двигаясь, и у меня снова урчит в животе. Еда выглядит восхитительно, лучше всего, что я когда-либо ела, и мне хочется вгрызться в нее, но я также не хочу его злить.

Проходит несколько минут, а он просто сидит, застыв. Я бросаю на него взгляд из-под ресниц, искоса поглядывая на него. Я вижу, что его руки сжаты в кулаки по обе стороны от тарелки, мышцы на предплечьях сильно напряглись, челюсть напряжена, мышцы там прыгают.

— Я… не могу… — внезапно выдавливает он, скрипя зубами, и хватает бокал с вином так резко, что я боюсь, как бы он не разбился. — Je ne peux pas le faire putain! (фр. Я не могу этого сделать черт возьми!)

Я не понимаю рычащих слов по-французски, но отчаянный, болезненный гнев в его голосе заставляет меня отшатнуться, глядя, как Александр быстро выпивает вино, залпом опрокидывает его обратно и хватает свою тарелку со стола. Не сказав мне ни единого слова, он выходит из комнаты, даже не потрудившись оглянуться на меня, когда уходит.

Я стою на коленях, замерев, пока не слышу хлопок двери наверху. Меня охватывает замешательство, но проходит несколько минут, а он не спускается, и я не вижу смысла продолжать стоять тут на коленях. Медленно, морщась от боли в ногах, я беру тарелку и сажусь за стол. Я готова спрыгнуть обратно на пол при малейшем намеке на шаги, но ничего не слышно. В доме тишина, и спустя еще мгновение я зарываюсь в землю…Это, без сомнения,