Эмма Маклохлин - Дневники няни

— Я до сих пор поражаюсь познавательным способностям Констанс! С каждым часом, что мы проводили в песочнице, она взрослела прямо на глазах!

При этом я буквально ощущаю, как искрятся мои глаза, и верчу воображаемый зонтик а-ля Мэри Поппинс. Далее мы обе сидим в молчании, представляя мою однокомнатную квартирку, всю увешанную детскими рисунками в рамках и докторскими дипломами из Стэнфорда[2].

Она выжидающе уставилась на меня, готовая выслушать более серьезные заявления.

— Я люблю детей! Обожаю маленькие ручонки и туфельки, и сандвичи, и ореховое масло в волосах, и песок в сумочке, и хоки-поки[3], так и ела бы с утра до вечера, и соевое молоко, и густую подливку, и град бесчисленных вопросов, ответов на которые не знает никто, вроде таких: «Почему небо голубое?» И Диснея! Сказки Диснея — просто мой мир!

Мы обе слышим, как откуда-то сзади медленно нарастает мелодия песни «Совершенно новый мир», и я с энтузиазмом даю понять, что забота о ее ребенке будет для меня более чем привилегией. И даже увлекательным приключением.

Она раскраснелась, но все же всех своих карт на стол не выкладывает. Теперь ей приспичило знать, почему, если уж я настолько великолепна, мне вдруг понадобилось присматривать за ее ребенком. То есть, конечно, она его родила, но воспитывать не желает, так с чего это я вызвалась делать это за нее? Может, нужны деньги на аборт? Или спонсирую организацию левого толка? С какой радости ей вдруг так повезло?

Она хотела бы знать, что я изучаю, чем планирую заняться в будущем, что думаю о частных школах на Манхэттене, где работают мои родители. Я отвечаю со всей учтивостью, со всем безразличием, какие только могу изобразить, пытаясь одновременно едва заметно склонить голову набок, в точности как Белоснежка, слушающая животных. Она, в свою очередь, более тяготеет к позе принцессы Дианы, добиваясь при этом подтверждений, что я здесь не затем, чтобы украсть ее мужа, драгоценности, друзей или ребенка. Именно в таком порядке.

Из наблюдений няни. Ни одна потенциальная хозяйка не требовала предъявить рекомендации. Я белая. Говорю по-французски. Мои родители учились в колледже. У меня не имеется пирсинга на видных местах, и за последние два месяца я не раз побывала в Линкольн-центре[4]. Итак, я принята на работу.

Исполненная вновь обретенной надежды, она встает.

— Позвольте показать вам…

Хотя мы уже встречались, настало время и Квартире сыграть свою немаловажную роль. Каждая комната, через которую мы проходим, кажется, старается предстать в наилучшем виде, все поверхности, и без того ослепительные, блестят еще ярче. Экскурсии — единственное, для чего и предназначена Квартира. Каждая громадная комната соединена с другой мини-коридорчиком, в котором хватает места для забранного в рамку оригинала такого-то и такого-то.

Независимо от того, младенец здесь обитает или подросток, в этой Квартире на протяжении всей Экскурсии совершенно невозможно обнаружить и следа ребенка. Как, впрочем, и следа какого бы то ни было обитателя: ни одной семейной фотографии. Позже я узнаю, что все они скрупулезно окантованы серебряными рамками от Тиффани и искусно сгруппированы в углу кабинета.

Этот неестественный порядок и полное отсутствие таких вполне объяснимых мелочей, как разбросанные туфли или вскрытый конверт, имеют некий странный эффект: уж очень трудно поверить в то, что находишься в трехмерном пространстве, поскольку все вокруг сильно смахивает на «потемкинские апартаменты». И сама я в таких декорациях кажусь себе неуклюжей и не знаю, как продемонстрировать приличествующее случаю благоговение, которого явно от меня ожидают, не бормоча при этом с акцентом кокни: «Да, мэм, уж-ж-жасно здорово, мэм, точно, мэм», — и не делая на каждом шагу реверансов.

К счастью, сама она находится в вечном движении, так что особой потребности в моем одобрении не возникает. Она безмолвно скользит передо мной, и я невольно поражаюсь, каким крохотным выглядит ее силуэт на фоне тяжелой мебели. Пока она переходит из помещения в помещение, останавливаясь ровно настолько, чтобы взмахнуть ручкой и сообщить о его предназначении, я упорно смотрю ей в спину и каждый раз киваю, дабы подтвердить, что вот это и есть столовая.

Обычно во время Экскурсии до моего сведения ненавязчиво доносят два важнейших постулата: 1) я неровня хозяевам дома и 2) я обязана сделать все, чтобы ребенок, который тоже не имеет никаких прав, не поцарапал, не порвал, не запачкал и не испортил ни единого элемента в декоре этой Квартиры. С этой целью она ненавязчиво упоминает о том, что у них нет приходящей домработницы и что Хатчинсон «предпочитает» играть в своей комнате. Если бы в мире существовала справедливость, то в этот момент беседы всем няням следовало бы вручать дорожные ограждения и полицейские пистолеты, стреляющие резиновыми пулями. Вышеупомянутым комнатам предназначено стать тяжким бременем и ужасом моего существования. Начиная с этого мига девяносто девять процентов Квартиры становятся не чем иным, как расплывчатым фоном для погонь, лести, постыдных заклинаний и умоляющих просьб поставить на место дельфтскую[5] пастушку. Мне, по всей вероятности, предстоит также близко познакомиться с большим количеством марок чистящих средств, чем видов грязи, имеющихся в природе. Средства, естественно, расставлены в ее кладовой, как раз над моющим пылесосом, и мне еще предстоит обнаружить, что некоторые люди и вправду импортируют жидкость для туалета из самой Европы.

Наконец мы прибываем на кухню поистине гигантских размеров. Несколько перегородок — и здесь спокойно поместится семья из четырех человек. Она останавливается и опирается ручкой с наманикюренными ногтями на разделочный стол, напоминая своей позой капитана на мостике, готового обратиться к команде с речью. Однако я точно знаю: если спросить, где хранится мука, последуют полчаса бесплодных поисков и громыхания новехонькими, ни разу не использованными противнями, шумовками и кастрюлями.

Из наблюдений няни. Перье в этой кухне может литься рекой, но она здесь никогда не ест. Собственно говоря, за все время работы я вообще не видела, чтобы она что-то ела. И хотя не способна найти муку на собственной кухне, но с большой долей вероятности все же сумеет с завязанными глазами разыскать слабительное в аптечном шкафчике. Холодильник лопается от тонн аккуратно нарезанных свежих фруктов, хранящихся по отдельности в пластиковых контейнерах «тапперуэр»[6]. В дополнение к фруктам там же можно найти не менее двух пачек готовых тортеллини[7] с сыром, которые ее ребенок предпочитает есть без соуса. Это означает — никакого соуса и для меня, вне зависимости от моих вкусов. Кроме того, имеются предписываемое правилами натуральное молоко, забытая бутылка белого вина, джем «Сарабет» и пакеты с замороженным гингко билоба (для папочкиной памяти). Морозилка забита продуктами, составляющими маленькую грязную тайну мамочки: чикен нагетс и фруктовым льдом на палочках. Сунув нос в холодильник, я с первого взгляда определяю: еда для ребенка, приправы и лакомства — для взрослых. Мгновенно представляешь семейное пиршество, где родители покорно тычут зубочистками в банку с вялеными томатами «Грейс», пока дитя объедается свежими фруктами и замороженными обедами.