Барбара Брэдфорд - Женщины в его жизни

Она отстранилась от него и пристально посмотрела ему в глаза.

– Нацисты приводят меня в ужас. Их присутствие мне отвратительно. Меня тошнит от самой необходимости дышать одним с ними воздухом.

– Да, да, я тебя понимаю. Но, Урсула, на вечере будет много наших друзей, и ты будешь в их обществе. Рената с Рейнхардом, Курт с Арабеллой фон Виттинген и Ирина… – Он умолк в нерешительности, не зная, чем можно ее ободрить в эту минуту.

– Да, Зиги, там будут многие наши друзья, – согласилась она покорно, – включая и тех, кто с некоторых пор состоит в партии нацистов. С ними мне теперь тоже как-то не по себе.

Кивок головой свидетельствовал о том, что ее аргументы приняты; он поморщился и откашлялся.

– Но боюсь, что уже поздно отменять визит, и, право же, нам пора выходить. Сию минуту, дорогая, и отнюдь не потому, что я не хочу заставлять ждать Ирину. Я не желаю нашим опозданием проявить неуважение к сэру Невилю Гендерсону.

– Да, конечно, – вымолвила она наконец, заставив себя улыбнуться, изменить выражение лица, стараясь настроиться иначе. Продолжать огорчать мужа бессмысленно.

– Со мной все будет хорошо, Зиги, прошу, не волнуйся за меня.

Похоже, он успокоился, улыбнулся, взял ее за локоть, пожал его, и они вместе быстро перешли из музыкального салона в холл, где Зигмунд взял ее пелеринку. Он набрасывал ее на плечи жены, когда дворецкий Вальтер вышел из людской, направляясь во внутренние помещения дома. Вальтер почтительно поклонился, свернул к гардеробу и хотел было подать Зигмунду пальто.

– Благодарю, Вальтер, но я думаю, что возьму его на руку, – сказал Зигмунд.

Дворецкий аккуратно сложил пальто, подал Зигмунду и проводил супругов до двери, пожелав счастливого пути.

7

Автомобиль ожидал у подъезда. Карл, шофер, почтительно поздоровался с ними и открыл дверцу. Зигмунд сообщил, что они едут в британское посольство, и секундой позже Карл повел машину по Тиргартенштрассе в направлении Хофъегераллее.

Урсула глянула в окно, когда они мчались мимо Тиргартена, прекрасного городского парка, несколько веков тому назад бывшего охотничьим угодьем принцев Бранденбургских. Какой же он сейчас неприветливый и даже враждебный, думала она, приблизив лицо к стеклу. Черные скелеты лишенных листвы нагих деревьев резко вырисовывались на фоне пасмурного холодного неба. Ей вдруг стало как-то зябко, и она плотней закуталась в бархатную пелерину.

Перед ее мысленным взором предстал этот парк в начале лета, когда дух захватывало от его красоты – плавные перепады уровней обширных лужаек, густые плакучие ивы, сочная зелень лип и конских каштанов, клумбы по сторонам дорожек, усеянные цветами всевозможных оттенков, цветущие кустарники и ее любимая сирень, ронявшая в мае плотные мясистые соцветия, розовые, белые, фиолетовые, наполнявшие воздух тончайшим благоуханием.

Устроенный по типу регулярных английских парков, созданный по частям, со множеством искусственных прудов и ручьев, Тиргартен был величественным и умиротворяющим и являлся неизменным объектом ее счастливых воспоминаний. Здесь она каталась верхом в детстве и в юности, да и теперь в хорошую погоду тоже не упускала случая поупражняться в верховой езде. Она любила бродить по вьющимся в прохладной тени деревьев тропинкам. Прежде они гуляли тут с Зигмундом; нынче она приходила сюда с Максимом и его няней. Ей случалось бродить в этом зеленом оазисе одной, когда хотелось побыть наедине со своими мыслями. Для нее Тиргартен по-прежнему оставался заповедным местом, где царили покой и безмятежность, тихим спасительным островком в нынешней сумасшедшей жизни Берлина. И красота, и естественная простота природы успокаивали ее, действовали, словно целительный бальзам, на ее смятенную душу.

Когда Зигмунд заговорил о своей матери, она нашла глазами его лицо в сумраке автомобиля и ласково положила руку ему на плечо, понимая, как он волнуется за мать. Они говорили о фрау Вестхейм-старшей, здоровье которой заметно пошатнулось два года тому назад, после смерти супруга, о его сестрах Хеди и Зигрид и об их взаимоотношениях с матерью. Затем они немногословно обсудили события дня и примолкли, погрузившись каждый в свои раздумья.

Урсула, не просто обожавшая Зигмунда, но относившаяся к его мнению с глубоким уважением, жаждала поверить в правоту его рассуждений по поводу режима наци. Но то, что говорили ее ум и женская интуиция, шло вразрез с его заверениями. Они подсказывали ей нечто совершенно иное, порождавшее тревогу. В глубине души она предчувствовала, что грядет что-то катастрофически ужасное, хотя она ни за что не смогла бы сказать, что это будет и какую оно примет форму. Она опять ушла в себя, застыв с прямой спиной в углу сиденья. Не это ли страшное предчувствие вызвало ее тревоги? Она физически ощутила, как ее всю заливает отчаяние и кровь стынет в жилах.

У Зигмунда тоже было неспокойно на душе. Конечно же, в Берлине он вполне обоснованно чувствовал себя в безопасности, несмотря на общую атмосферу времени: антиеврейские акции хотя и предпринимались уже, но семейство Вестхеймов пока не трогали, так же как ряд других богатых и известных еврейских домов, игравших важную и полезную роль в государстве. Нигде и никто пальцем не тронул имущество Вестхеймов, банк не прикрыли. И не заставляли принимать партнеров-арийцев, к чему вынудили уже кое-кого из еврейских деловых людей. И тем не менее недавно в нем зашевелилось подозрение, что ситуация чревата переменами для каждого еврея, живущего в Третьем рейхе.

Всего несколько минут назад он успокаивал жену, говорил ей что-то ободряющее, чтобы хоть в какой-то мере унять ее подспудную тревогу и страх. Но сам он должен быть готов встретиться в скором времени с вполне вероятной угрозой для их семьи. Игнорировать такие опасения было бы чистейшим безрассудством. Пожалуй, надежней всего уехать из Берлина, вообще из Германии, что, кстати, многие уже сделали. Он – богатый человек. Ему, собственно говоря, вполне по средствам обеспечить выход из опасного положения, купить выездные визы и паспорта. Однако ему понадобится помощь тех, кто смог бы свести его с людьми, ведающими необходимыми документами. Он прекрасно знал, что и коррупция широко распространена в Третьем рейхе; вопрос был лишь в том, к кому пойти, дабы заполучить то, что ему требуется. У него были друзья, которые, по всей вероятности, смогли бы вывести его на нужных чиновников и помочь избежать предстоящих мытарств на этом пути. Но не струсят ли они? Кому он мог довериться? Он перебрал в памяти несколько имен, поразмышлял над кандидатурами.