Мейвис Чик - Интимная жизнь моей тетушки

Квартира стала нашей в мае, а май – самый прекрасный месяц для влюбленных. Наверное, то же самое я могла бы сказать и о ноябре, если б это был ноябрь. Но май – это действительно чудо. Он теплый, он дарит надежду, он обещает, что лето, как и твое счастье, никогда не закончится. Следует также отметить, что в этом месяце родились и я, и Френсис. С разницей в два дня, он – двенадцатого, я – четырнадцатого. Мы еще смеялись, что и его, и мои родители отдавали предпочтение сентябрьскому сексу. Теперь мне было не до смеха.

В том, что я творила по отношению к Френсису, меня более всего мучил один аспект: он всегда старался сделать меня счастливой. После нашего обручения он так и сказал:

– Я сделаю тебя счастливой. Будь уверена.

Его детство прошло в спокойной, счастливой обстановке, если не считать школьных страхов, и он едва ли мог осознать, каково это – расти в атмосфере страха и тревоги, но хотел, чтобы я поскорее обо всем этом забыла. Он многое знал о преступниках, но абсолютно ничего о том, каково приходилось женщинам, живущим в такой среде. О том, что любую из них могли избить до полусмерти, если она медлила с ответом или не успевала успокоить детей, о том, что любую могли бросить без средств к существованию, о том, что закон до самого последнего времени поворачивался к женщинам спиной. Мне рассказывали или я слышала разговоры о том, что именно соседи защищали мою мать, когда отец совсем уже выходил из себя. Полиция не ударяла пальцем о палец.

– Я думаю, простое человеческое сочувствие заставляло их приходить на помощь, – сказал он.

– Некоторые из них пили с моим отцом, – ответила я. – Это же семейные дела. В те дни закон в семейные дела не лез. Ты это знаешь.

– Как же тебе удалось не повредиться умом? – со вздохом спросил он.

Я попыталась объяснить, что в действительности все было не так уж и плохо, на словах получалось страшнее. Да и помнила я очень мало. Но он этого объяснения не принял. Для него все это было ужасно, и он хотел, чтобы в будущем я видела в жизни только хорошее. И этого добился. Так что, обманывая его, я просто плевала ему в лицо, отвечала черным злом на добро. Я знала, что с его уходом я останусь без любви и защиты. Некоторые любят щедро, стараясь давать, а не брать, другие – жадно, жестоко. Я это знала. Знала и о том, что мой муж – необыкновенный человек. И вместе мы составляли необыкновенную пару. Но на меня обрушилась любовь Бальзака и Шекспира, Пуччини, менестрелей и поэтов. Та любовь, ради которой люди с готовностью рисковали жизнью. По правде говоря, я боролась с искушением, но не так чтобы очень, и искушение победило. По правде говоря, я не хотела быть с моим мужем, моим идеалом, я хотела быть с моим любовником. По правде говоря, несмотря на любящую доброту, которую я видела от него, и годы безопасности и уверенности в будущем, то самое, что обещал мне Френсис, теперь мне хотелось другого. Я чувствовала себя счастливой только с другим мужчиной. Но это еще не все. Впервые в жизни я познала, что есть настоящее счастье. Каково это – чувствовать, что ты действительно живешь.

Итак, наши дни рождения. Мы всегда уезжаем на одни, двое, а то и трое суток. Традиция семьи Холмс. В том году указанные даты выпали на уик-энд, и мы встречались с Тимом и Шарлоттой Дженнингс в Бате.[23] Мне нравился Тим, давний друг Френсиса, мне нравилась Шарлотта, хорошо разбирающаяся в античности, и я обожала Бат. Но мы договаривались и заказывали номера до моего знакомства с Мэттью. Теперь же я никуда не хотела ехать, но ничего не могла поделать. А кроме того, Френсис – невинный, ни о чем не подозревающий Френсис, которому в последнее время я под тем или иным предлогом отказывала в выполнении супружеских обязанностей, – оправдывающий мое поведение скорбью по Кэрол, рассчитывал увидеть в своей жене что-нибудь более сексуальное, чем откровенный зевок. И я в принципе склонялась к тому, чтобы совершить этот последний акт предательства: заниматься любовью с мужем, мечтая, чтобы на его месте был другой.

Мэттью и я обсудили эту поездку за пару недель до отъезда. Сидя друг напротив друга за столом в его квартире. Правда, голые. И он то и дело протягивал руку и поглаживал мой сосок. Сие, конечно, отражалось на моей способности к логическому мышлению.

– Я лучше оденусь, – сказала я, чтобы направить дискуссию в продуктивное русло. Но что-то в голосе Мэттью, когда он произнес: «Нет», – остановило меня. Словно он хотел устроить мне какую-то проверку. Вот я и не оделась. – Послушай, – твердо заявила я. – Мы каждый год уезжаем на наши дни рождения. Это традиция.

– На этот раз тебе там не понравится.

– Я знаю. – Мой ответ прозвучал как стон. Я отдавала себе отчет, какая это мука – три дня не видеть Мэттью.

– Тогда не уезжай. Пожалуйста.

– Я должна ехать. Если только не заболею.

– Так заболей. Я хочу сказать, прикинься, что больна.

– Не трогай меня так. Я не могу думать.

– Вот так, да?

– Я не могу не ехать.

– Ты не можешь ехать.

– Я должна.

Он убрал руку.

– Просто скажи, что тебе хочется.

– Мэттью… посмотри на меня. Неужели ты не видишь то, что видят все, включая Френсиса?

– Что… обнаженную миссис Холмс?

– Я серьезно. Посмотри. Я цвету. Дома бегаю по лестнице. Пою. Великолепно выгляжу, потрясающе себя чувствую. Мой парикмахер так говорит, даже мой сын так говорит… мой сын, Мэттью. И мой второй сын, если б он был в Англии, сказал бы мне то же самое. Между прочим, Френсис тоже говорит. Кстати, для адвоката он на удивление туп, если учесть, что, с одной стороны, я прекрасно выгляжу, и меня переполняет энергия, а с другой – в десять вечера внезапно становлюсь такой усталой, что мне едва хватает сил растянуться на кровати.

У Мэттью дернулось лицо. Я не обратила на это внимания. Просто продолжила. В ушах не зазвенели колокольчики тревоги.

– И он говорит по поводу этой самой усталости, что несколько дней в Бате взбодрят меня, вольют новую энергию, совсем как в том чертовом романе Джейн Остен…

– Ага.

– Я не знаю, что делать. Я не хочу заниматься с ним любовью, потому что хочу подождать возвращения к тебе. Кроме тебя, мне никого не нужно. В тех редких случаях, когда это случалось с ним, я видела на его месте тебя. – Я рассмеялась. – В буквальном смысле.

Но он не рассмеялся.

Совсем не рассмеялся.

Встал. Его рука все еще лежала на моей шее, но все тело словно закаменело. Я уже испугалась, что сейчас что-нибудь отвалится или отлетит.

– Мэттью? В чем дело?

Он убрал руку с моей шеи, оттолкнул меня, потом отошел от стола.

Я похолодела, но не от холода, пусть и была в чем мать родила. Мне удалось выдавить: