Уильям Голдмен - Дело в том, что...

– Давай-просто-это-сделаем-немедленно!

– Что сделаем?

– Разведемся!

– О чем ты говоришь? – Он снова сел на кровать.

– О, Эймос, прошу тебя, перестань лгать. Вся эта идиотская поездка должна была спасти наш брак. Я знаю это, и ты тоже.

– Я никогда в жизни даже и не помышлял тебя оставить…

– Эймос – прекрати!

– И я действительно целый день искал Каддли!

– Прекрати, я сказала!

– Хочешь, я тебе опишу это бюро находок на Ламбет-стрит…

– Откуда мне знать, так это или нет, ведь я никогда там не была.

– Это на втором этаже…

– Я никогда там не была, Эймос…

– Но я-то был, потому что я забочусь о ребенке…

– А я – нет?

– Ты сама сказала это…

– Господи, ты же ненормальный…

– Ребенок хочет быть со мной…

– Ничего подобного…

– И я ее получу, спроси у любого судьи…

– Никогда…

– Так как насчет развода?

Слово вырвалось. Вот и прекрасно, думал он, вставая с кровати, превосходно, так и надо, и пошел на нее, занеся уже руку, чтобы ударить, и вдруг его мозг пронзила мысль – он же не сможет без них обеих, они нужны ему, обе, его ребенок и его жена, вот только своей жене он не нужен, больше не нужен, и на ее лице это ясно написано. И, удивляясь этой мысли, он опустил руку, свернув с самоубийственного пути, и вдруг сказал:

– Давай уедем отсюда, Лайла. Только я и ты. Давай вдвоем уедем! Давай улетим!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

– Евреи и здесь все испортили, – говорила Лайла. Эймос быстро взглянул на нее со своего кресла с чрезмерно пышной обивкой:

– О чем ты?

Лайла показала в направлении окна:

– Рим.

Эймос встал, подошел к окну и стал смотреть на изумительный вид: ступени Испанской лестницы и за ней Виа-Кондотти, которая, несмотря на некоторую схожесть с Гринвич-Виладж, была не хуже любой другой улицы мира с рядами магазинов. Они только что закончили распаковывать чемоданы, кондиционер работал на полную мощь, и, оглядываясь вокруг, Эймос подумал, что навряд ли бывают отели лучше, чем «Хасслер».

– Кто тебе сказал такое?

– Мама.

– Тогда надо быстренько высечь эти слова в камне.

– Мама говорит, что Рим действительно был потрясающим городом до войны. Потом явились евреи. Ты знаешь ее мнение: все они сделали себе состояния на черном рынке.

Она говорит, что теперь шагу нельзя ступить, чтобы они не роились вокруг тебя. – И копируя тон своей матери: – «Они просто кишат кругом, Лайла. Это ужасно. Париж уже ничто. Теперь они разрушат Рим. Я говорю тебе: на свете просто нет места, где бы их не было, от них нет спасения нигде!»

– Святая душа и поэтическое сердце – твоя мамочка.

– Я давно заметила, что ты слишком смело ее судишь, только когда ее нет поблизости.

– Я хотел бы сказать ей все это прямо в лицо, но не могу, потому что я трус. А она сильнее меня.

– Да, она сильная. Все ее сто пять фунтов.

Зазвонил телефон.

– Не забыла, что пушки молчат?

Лайла кивнула, взяла трубку и разразилась обычным восторгом.

– Мамочка, как я рада, привет!

– Ну-ка еще раз, и побольше энтузиазма.

Лайла знаком заставила его молчать.

– Да, мы действительно в Риме. – Она сделала паузу, слушая мать. – Джессика осталась в Лондоне. И с ней все в порядке. Мы оставили ее с Мэри Поппинс, поэтому считаем, что все будет в порядке. Как ты поживаешь, мама? – Опять внушительная пауза. – Что ты говоришь? Подожди, я скажу об этом Эймосу, он рядом. Эймос, в Нью-Йорке проблемы с водой, представляешь, опять ввели ограничения.

– Хорошо, что твоя мамочка пьет только кровь. Лайла быстро зажала нижний конец трубки:

– Веди себя прилично и, если захочешь высказаться в таком же роде, предупреждай заранее.

Эймос просиял улыбкой.

– Он считает, что они нарушают закон, мама.

Эймос подошел к окну и стал смотреть на улицу.

– У нас все хорошо, мама. Я позвонила, чтобы предупредить, боялась, что ты будешь искать нас в Лондоне.

Опять пауза.

– Нет, мама, действительно у нас все хорошо. Наша поездка проходит даже лучше, чем мы думали. Просто находиться так близко от Италии – а Эймос всегда хотел посмотреть Италию – и надо быть дураками, чтобы не поехать. Мы здесь пробудем день-два, потом отправимся в Венецию и оттуда обратно в Лондон. Пауза.

– Мы не взяли Джессику, потому что для нее это было бы тяжело.

Пауза.

– Конечно, я говорю правду.

– Спроси ее, не привезти ли ей немного плазмы, – вставил Эймос.

– Здесь Эймос умничает, мама. Он последние дни не в себе.

– Спроси, слышала ли она, что евреи окончательно разрушили Рим?

– Ты права мама, он просто умора.

Пауза.

– Мама, не пора ли сменить тему? Мы оставили ее, потому что оставили, и приехали в Рим, потому что приехали.

Пауза.

– Мы хотим побыть несколько дней только вдвоем, мама. Что в этом плохого?

Продолжительная пауза.

– Послушай, мама, но ведь ты очень часто оставляла меня одну в детстве, то с одной прислугой, то с другой. Ты стареешь, мама, если думаешь, что никогда не оставляла меня. Мама, нет ничего страшного в том, что родители оставляют ребенка с Мэри Поппинс. Я позвоню тебе в следующий раз уже из Лондона. После Венеции. Это всего два-три дня, так что не волнуйся. До свидания, мама. Да, конечно, я знаю, что ты меня любишь. До свидания. – Она подержала еще немного трубку, потом повесила.

– Она знает, что у нас неприятности, правда?

Лайла кивнула.

– Вероятно, уже звонит мадам Нху, чтобы поделиться новостями.

Лайла не отвечала, продолжая стоять рядом с телефоном.

Эймос подошел к ней:

– Выбрось из головы, детка. Сейчас только час дня, а твоя мама не вылезет из могилы раньше полуночи. А теперь пошли к Нино.

Нино стал открытием Эймоса два часа назад в аэропорту. Они с Лайлой летели в Рим разными рейсами, что, вероятно, выглядело глупо, но Эймос после рождения дочери ни разу не летал вместе с женой, за исключением тех случаев, когда летели все втроем, вместе с Джессикой.

Эймос прилетел в Рим первым и, пройдя таможню, таскался со своим багажом по залам аэропорта да Винчи с разговорником в руке, говоря каждому, кто, по его мнению, был похож на водителя такси.

– Parla inglese?

Но никто не говорил по-английски, и его спина уже начинала ныть от тяжести чемодана, как вдруг за его спиной раздалось:

– Я говорю.

Эймос повернулся и еле сдержал возглас удивления при виде гиганта. По крайней мере шесть и четыре фута, решил Эймос. Ручищи величиной с ногу, заросшее черными курчавыми волосами неожиданно приятное лицо, которое не портил даже огромный шрам через левую щеку и лоб.

– Вы говорите по-английски?

– Я говорю потрясающе.

– Отель «Хасслер».