Наталья Калинина - Полуночное танго

— Ах ты, моя любимая Кассандра. — Похоже, Камышевский попытался обнять маму, но она не далась.

Наконец мама сказала:

— У меня взрослая дочь. Как я смогу смотреть ей в глаза, если поселю в своем доме развратника?

— Но я же давно исправился, Женечка. Казанова превратился в Дон-Кихота. И всему виной ты, любовь моя.

— Хотелось бы в это верить. — Мама вздохнула. — И все равно прежде, чем решиться на столь отчаянный шаг в моей жизни, я должна знать кое-какие детали из твоего прошлого.

— Мое прошлое было очень скучным и однообразным, моя милая. Прошлое холостяка — это пыльная захламленная комната, в которой сердобольная душа наконец догадалась открыть форточку и впустить свежий воздух.

— Эдуард, повторяю: я должна это знать. Клянусь забыть навсегда обо всем и в дальнейшем не попрекнуть тебя ни единым словом. Скажи мне честно: у тебя с Жанной были интимные отношения?

— Нет, конечно. Как ты могла такое подумать? Мы с ней люди разного круга, даже, можно сказать, разных плоскостей. Совместить несовместимое так же невозможно, как заставить соловья кукарекать или кукушку петь, как…

— Тогда откуда появились эти фотографии?

Мама щелкнула замком сумки.

— Боже, какая мерзость! — весьма натурально возмутился Камышевский. — Это наверняка дело рук какого-нибудь местного фокусника. Откуда у тебя эта пакость?

— Мне дала их одна… знакомая.

— Маргарита?

— Какое это имеет значение?

— Я не раз предупреждал тебя, Женя: эта женщина попытается нас разлучить. Она была в меня…

— Я все знаю, — перебила мать. — Но как ты объяснишь происхождение этих фотографий?

— Я ведь сказал тебе — это проделки какого-то фокусника. Быть может, Ставицкого. Он несколько раз снимал меня.

— В обнаженном виде, что ли?

— Нет, конечно. Но я слышал, что эти проказники владеют искусством фотомонтажа: голову одного человека приставляют к туловищу другого и тому подобное.

— Это твое туловище, Эдуард. И ты прекрасно это знаешь.

— Женечка, это абсурд какой-то. Завтра мне покажут точно такие же фотографии, где ты предаешься любовным утехам с каким-нибудь развратным самцом.

— Не покажут.

— Но ведь ревнивая женщина, как ты понимаешь, способна на все что угодно, лишь бы не позволить тому, кого она любит, соединиться с другой. Даже если та другая — ее родная сестра.

— Ты переоцениваешь себя, Эдуард.

— Женечка, пойми…

— Ладно, закончим этот неприятный для нас обоих разговор. Приглашение в ресторан все еще остается в силе?

— Женя, родная, я тебя очень люблю. Я даже представить себе не мог, что так влюблюсь на старости лет. Ты удивительная женщина.

Я услышала довольный мамин смех и их удаляющиеся шаги. Я выждала еще минут пять. Когда я вернулась в дом, там уже никого не было.

…Я отложила книгу в сторону и спустила с кровати ноги. Мне вдруг очень захотелось взглянуть на фотографию Камышевского и покойной Жанки. Я бросилась в мамину комнату, раскрыла чемодан. Фотографии лежали в кармашке.

На всех трех был запечатлен акт любви. Камышевский лежал, Жанка сидела на нем верхом. На одном из снимков он тискал ее грудь и показывал язык.

Я не могла оторваться от этих черно-белых прямоугольников глянцевых фотографий. В них было что-то постыдно мерзкое, но оно влекло меня к себе, затягивало, словно в воронку. Помню, я опустилась на колени, потом села на пол.

Я слишком поздно услышала шаги. Я резко повернула голову и увидела Камышевского. Он стоял на пороге комнаты и в упор смотрел на меня. Он был весь в поту и тяжело дышал.

Я прижала фотографии к груди и быстро встала.

— Моя девочка, позволь мне швырнуть эту грязь туда, где ей и следует лежать. — Камышевский протянул ко мне руку. — Дай их сюда. Это такая мерзость. Изнанка человеческой жизни. Я не позволю, чтобы при тебе выворачивали наизнанку жизнь.

Я попятилась. Он сделал шаг в мою сторону. Я уперлась ногами в кровать, коленки подогнулись, и я завалилась на нее, больно стукнувшись затылком об стену. Камышевский горячо дышал мне в лицо. Глаза его налились кровью.

— Нет! — закричала я во всю мощь легких. — Уходи! Я тебя боюсь!

— Тише, моя сладкая. — Его руки мягко, но властно легли мне на бедра. Они были очень сильные. Я почувствовала головокружение. — Ты такая чистая, такая красивая. Я хочу тебя поцеловать. Ты разрешишь мне поцеловать тебя?

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как силы оставляют меня. — Я… я тебя ненавижу.

— Неправда.

Он уже тянулся губами к моим губам. Я сделала над собой усилие и отвернулась. Он впился в мою щеку. Мне стало больно. Я брыкнула изо всей силы ногами и высвободилась.

— Дурочка. Тот, кто введет тебя в прекрасную страну любви, наверняка сделает это неловко, и у тебя на всю жизнь останется горький осадок. Но это твое дело. А вот фотографии ты мне все равно отдашь.

Я метнулась на веранду. Он настиг меня на крыльце и схватил за волосы. Я буквально взвыла от боли. Перед глазами поплыло…

Очнулась я на своей кровати. Открыла глаза и подскочила чуть ли не на полметра, когда увидела сидящего рядом Арсена.

— Чего хотел от тебя этот проходимец? — спросил он.

— Ты… ты откуда взялся? — лепетала я.

— Какая разница? Оттуда, откуда здесь все берутся.

— Я решила, что ты… что я выдумала тебя.

— Маргарита мне все сказала. — Арсен повернулся и продемонстрировал длинную царапину на левой щеке. — Не женщина, а дикая кошка. Но я тут чист как стеклышко. К тому же ты не в моем вкусе.

— Ты был прав… про Жанку, — пробормотала я, отвернувшись к стене. — Я видела фотографии, на которых она… занимается любовью с Камышевским.

— С этим идиотом, который таскал тебя за волосы? — Арсен встал и стиснул кулаки. — Выходит, он легко отделался. Я всего лишь дал ему в челюсть. Где эти фотографии?

— Они были у меня в руках. Я… я не помню.

Арсен выскочил на крыльцо, нагнулся.

— Ничего нет. Наверное, он их забрал. Постой… — Он быстро вернулся на веранду. В руке у него была одна из фотографий. — Сука. Жалко, что это не я ее прикончил. Послушай, зачем вы пускаете в дом этого типа?

Арсен перевел взгляд с фотографии на меня.

— Он… знакомый моей мамы. Она, кажется, хотела выйти за него замуж.

— Хотела? А теперь уже не хочет?

— Не знаю.

— Ладно. — Арсен брезгливым жестом швырнул фотографию на стол. — Теперь, когда мы окончательно поставили все точки над «i», скажи мне: где Маргарита?

— Поехала в Сухуми.

— Она не поехала в Сухуми.

— Откуда ты это знаешь?

— Мы должны были вместе туда поехать. Я ждал ее полтора часа.