Ева Модиньяни - Нарциссы для Анны

Молча прошли они почти полпути. Тучи медленно сгущались и словно сразу наступали сумерки.

— Я возвращаюсь, — вдруг остановился Чезаре. — Мне нужно обратно домой.

— Да ты с ума сошел! — удивился Риччо, постукивая себя пальцем по лбу. — Какая муха тебя укусила?

— Я возвращаюсь, — сказал Чезаре с решительным и мрачным лицом.

— Но что я скажу в прачечной? Ты ведь потеряешь работу!

— Ничего. Скажешь, что я по какой-то причине не смог. Выдумай по дороге причину.

И ничего не добавив больше, он действительно повернул назад.

— Но какую же чертову причину я выдумаю? — заорал ему вслед Риччо.

— Какую хочешь! — ответил Чезаре, стремительно удаляясь. — А можешь вообще никакой не выдумывать. — Просить он не любил.

— Пошел ты к черту! — бледный от злости выругался Риччо, но приятель уже не слышал его.

Да, Чезаре не колебался больше: он выполнит задуманное, раз уж он так решил, и деньги, чтобы уплатить за квартиру, он так или иначе достанет. Подходя к своему кварталу, он сделал большой крюк, чтобы избежать встречи с кем-нибудь из соседей или знакомых, и грязными улочками добрался до церкви Сан Лоренцо. Он хорошо знал этот храм и его настоятеля дона Оресте, поскольку часто прислуживал здесь. В левом боковом нефе под изображением святого Лоренцо был специальный ящичек для подаяний, который вскрывался лишь раз в году, обычно в июле. К нему-то и направлялся сейчас Чезаре.

В прошлом году, открыв этот ящик, дон Оресте насчитал в нем целых сто пятьдесят лир, а поскольку уже был конец июня, там должно быть достаточно денег. Чезаре отдавал себе отчет в святотатстве задуманного, но, в конце концов, другого выхода нет. Если Господь Бог всеведущ, он, конечно же, знает об этом и не накажет очень уж строго. Не мог же он, в самом деле, хотеть, чтобы всех их хозяин выбросил завтра на улицу. Это было бы жестоко с его стороны.

Перешагнув, однако, порог маленькой церкви, Чезаре вдруг растерял свою уверенность, хотя и не собирался отступать. Если в этом и был грех, то он все равно его уже совершил в тот момент, когда принимал решение. Церковь была пуста, и проникавший в нее сквозь цветные витражи свет придавал ей особую величественность. Запах ладана, увядших цветов и свечей, тот особый церковный запах, который обычно действовал на него успокаивающе, на этот раз только усилил в его душе тревогу.

Он встал на колени перед изображением святого Лоренцо, в ногах которого был этот ящичек, но, помедлив, обратился с молитвой не к нему, а напрямик к самому Господу Богу.

— Господи, я совершаю нечестивое дело, но я возьму только, чтобы заплатить за квартиру. Сейчас эти деньги Тебе не нужны, а нам они позарез нужны. Господи, я никогда не крал, не хочу и впредь этим заниматься — я просто на какое-то время беру у Тебя в долг. Если Ты одолжишь мне эти деньги, я верну их Тебе с процентами. Честное слово, верну!.. Я принесу и положу их сюда, в этот же самый ящичек…

Чезаре затаил дыхание и прислушался, дожидаясь ответа, но в церкви стояла полная тишина. «Молчание — знак согласия», — решил он и, оглядевшись, чтобы убедиться, что никто не следит за ним, торопливо взломал слабый запор на ящичке лезвием своего перочинного ножа. Быстро отсчитал монеты и монетки, взяв ровно двадцать четыре лиры, и тут же вышел из церкви вон. Он уходил с колотящимся сердцем, но уверенный, что договорился с Господом Богом и свое обязательство перед ним честно выполнит.

Часы на колокольне показывали уже десять, и ему неудержимо хотелось припуститься бегом. Но он пересилил себя и ушел неторопливым шагом, чтобы не вызывать подозрений. До дому он добрался в половине одиннадцатого. Аугусто был занят тем, что наблюдал за младшими, которые, как и все малыши, все время норовили куда-нибудь спрятаться. Славный мальчик был этот Аугусто и усердно исполнял свои обязанности старшего брата.

— Но почему ты не в школе? — спросил Чезаре обеспокоенный. — И где Джузеппина?

— Она велела мне присмотреть за ними, — сказал тот, указывая на Анаклета и Серафину, которые лепили что-то из глины возле уличной водоколонки. — А сама ушла.

— Куда?

— Я не знаю, — ответил мальчик и, увидев побледневшее лицо старшего брата, перепугался. — Я не знаю, она не сказала.

— В какую сторону она пошла?

— Вон туда, — показал он худенькой своей рукой.

Чезаре охватила тревога. Именно там жил хозяин, Энрико Пессина, и Джузеппина явно пошла к нему.

Не говоря ни слова, он бросился к дому хозяина, но до цели и не дошел. Он встретил сестру на полдороге, сидящую с поникшей головой под старым дубом. Сердце его сжалось в страшном предчувствии. Было заметно, что она много плакала, хотя сейчас ее глаза были жгуче сухи. Лицо горело, волосы разметались, ситцевое платье все измято.

— Ты была у него? — спросил Чезаре.

— Да, — не смея солгать, опустила глаза она.

— Зачем ты это сделала? — Он чувствовал, как горло ему сдавила тугая петля.

— Мне казалось, что другого выхода нет, — проговорила она чужим голосом. — Я не хотела, чтобы он выгнал нас на улицу.

— Зачем ты это сделала? Почему не предупредила меня?

Он не собирался укорять сестру, но сердце жгли ярость и обида.

— Мне казалось, что другого выхода нет, — повторила девушка. — Хозяин сказал, что простит нам этот долг, и мы еще целых три месяца можем жить в нашей квартире.

— Пойдем домой.

Чезаре помог ей подняться, и они медленно пошли к дому. Джузеппина кусала губы, наклонив голову, слезы застилали ей глаза.

— Вы никогда не простите меня? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Тут нечего прощать, — ответил Чезаре. — Виновата не ты.

Его невидящие глаза горели ненавистью.

— Мне казалось, что иного выхода нет. — Эту фразу она повторяла снова и снова.

— Забудь об этом, словно этого никогда и не было, — сказал Чезаре. Он протянул руку к сестре и дотронулся до ее волос. — Ты забудешь все это.

— Нет, — сказала она. — Я стану монахиней. Иначе не смогу жить.

— Об этом мы еще поговорим. А сейчас обещай мне, что все это останется между нами.

— Между нами?.. — Она подняла голову и посмотрела на него отчаянным взглядом.

— Да. Тебя видел кто-нибудь?

— Нет, не видел никто.

— Об этом ничего не должна знать даже мать.

Чезаре привел сестру домой и уложил в постель. Дома не было никого — младшие еще играли на улице.

— Мне холодно, — бормотала Джузеппина, укрываясь одеялом. Она вся дрожала, как в лихорадке.

— Это ничего, скоро пройдет, — утешал он. — Главное, чтобы мама ничего не заметила.