Джослин Рэйнс - Романтика любви

Кэролайн снова вдруг подумала о своих родителях. О том жалобном и успокаивающем тоне, которым мать всегда разговаривала с отцом. О том, как она постоянно пыталась подделаться под него, соглашаться с ним, как она совершенно утратила собственную личность и игнорировала свои интересы только для того, чтобы удовлетворить тщеславие человека, которому совершенно невозможно было угодить. А ведь Кэролайн собиралась сделать то же самое: побежать к Тамаре, попытаться сгладить ситуацию, сдаться, извиниться и успокоить ее.

— В этом вы правы, — сказала Кэролайн, вдруг почувствовав благодарность к Годдарду за то, что он удержал ее от импульсивного порыва сделать то, что ее мать делала из месяца в месяц, из года в год. — Спасибо за то, что спасли меня от одного из моих ошибочных решений.

Джеймс улыбнулся.

— Всегда к вашим услугам, — сказал он с таким видом, как будто действительно имел это в виду.

— Дело в том, что мне нужна эта работа.

— Но есть и другие способы, кроме бесконечных уступок.

— Например?

— Например, заставить графиню просить, чтобы вы вернулись.

— Просить — меня? — Кэролайн усмехнулась. — А вы говорили, что знаете таких людей, как графиня. Если это правда, то вы должны знать, что они ни о чем не просят таких людей, как я.

— Просят, если знать способы воздействия на них.

— Способы?

— Пойдемте, я объясню вам.

Они подошли к усаженной цветами аллее, которая вела к кафе «Павильону» — жемчужине Ворт-авеню. Хотя Кэролайн и знала, что именно здесь все покупатели с Ворт-авеню останавливались, чтобы посплетничать, увидеть нужных людей, обсудить серьезные покупки, она еще ни разу не была здесь. Во-первых, ей не по карману были цены, во-вторых — это лишние калории. Всю ее жизнь ей внушали, что такие места, как кафе «Павильон», не для нее.

— Ну что, пошли? — сказал Джеймс с улыбкой, увлекая ее в кафе.

— Bon jour[2], месье Годдард. Приятно видеть вас здесь, — сказал француз приятной наружности, как только они вошли в кафе. Это был высокий седовласый джентльмен с пышными усами и осанкой военного. У него были ярко-голубые, умные и проницательные глаза, а его длинный нос и увесистый подбородок свидетельствовали о сильной, решительной натуре.

— Пьер! — воскликнул Джеймс, протягивая руку. — Здорово видеть тебя снова! Как дела?

— Pas mal[3], — ответил Пьер Фонтэн.

Джеймс кратко объяснил Кэролайн, что он владелец «Павильона» и вел дела с помощью своей жены, Шанталь. Как раз в это время Пьер, с поклоном, повернулся к Кэролайн и произнес:

— Приветствую и вас, мадемуазель.

— Пьер, это Кэролайн… — начал Джеймс и вопросительно посмотрел на нее, потому что не знал, как ее представить ее дальше.

— Шоу, — сказала она, улыбаясь Пьеру.

— Мадемуазель Шоу, я искренне рад вас видеть.

— А где же ваша мадам, Пьер? — спросил его Джеймс, оглядываясь. — Что-то сегодня не видно мадам Шанталь.

— Она не очень хорошо чувствует себя в последнее время, — ответил Пьер, вдруг утратив всю свою веселость.

— Мне очень жаль, — сказал ему Джеймс.

Пьер Фонтэн кивком головы принял сочувствие Джеймса и переменил тему разговора:

— Вчера мы получили открытку от Жан-Клода, и, слава богу, там одни хорошие новости.

— Кэролайн, сын Пьера Жан-Клод учится на шеф-повара, — сказал Джеймс. — В «Кап д'Антиб», не так ли, Пьер?

Пьер покачал головой.

— В «Оберж де Люн», — с гордостью произнес он. — Им недавно была присвоена третья звезда.

Кэролайн не имела ни малейшего представления, что такое «Кап д'Антиб», не говоря уже об «Оберж де Люн», но ей импонировало, что Джеймс и Пьер Фонтэн включили ее в свой разговор, как будто она тоже была из их круга и заслуживала внимания с их стороны.

— А как Эмили? — спросил Пьер. — В этом сезоне я ее еще не видел.

У Кэролайн сжалось сердце. Она совсем уже забыла об Эмили, забыла о том, что Джеймс Годдард, несмотря на все его внимание к ней, несвободен. Кэролайн вспомнила, что Эмили пережила какую-то трагедию, которая произвела на нее такое сильное впечатление, что она не хотела выходить из дома даже для того, чтобы попасть на престижную вечеринку по случаю чьего-то дня рождения. «Или даже для того, — вдруг подумала Кэролайн, — чтобы пройтись по магазинчикам Ворт-авеню и зайти в «Павильон» на чашечку кофе». Ее вдруг заинтересовало, что за беда ввергла Эмили в такое отчаяние.

— Она очень страдает, но переносит это довольно хорошо, — серьезно сказал Джеймс. — Я делаю все, чтобы убедить ее вернуться к жизни. Прошло достаточно времени, и пора ей снова начать выходить в свет.

— Передайте ей, что я надеюсь вскоре увидеть ее, — сказал Пьер.

— Непременно, — ответил ему Джеймс. — Я ей скажу об этом сегодня же вечером.

«Сегодня вечером», — подумала Кэролайн. Он говорит об этом бале, как будто это обыденная вечеринка. Похоже, Эмили и Джеймс давно вместе. Кэролайн вдруг поймала себя на мысли, что Джеймс, возможно, помолвлен с Эмили. «Вполне возможно, — подумала она. — Ведь мужчины не тратят бешеные деньги на наряды девушек, с которыми они просто встречаются. Даже очень богатые мужчины. Судя по всему, у них очень серьезные отношения.

— Какой столик вам предложить? — спросил Пьер.

— Вон тот, — ответил Джеймс, показывая на один из столиков в центре зала, как раз рядом с огромной белой клеткой для птиц. Эта клетка, шедевр викторианского искусства, была размером с небольшую комнату, и в ней обитало несколько ярких тропических птичек, которые сидели на искусно посаженных цветущих деревцах. Клетку окружали пышные тропические заросли, кусты белого жасмина и алого гибискуса.

— Bien sur[4], — сказал Пьер Фонтэн, сопровождая их к самому лучшему столику на террасе кафе. — Мадемуазель Шоу… — Пьер подвинул для нее один из резных стульев возле столика.

Кэролайн кивнула и опустилась на мягкое зеленовато-белое сиденье, цвет которого очень удачно гармонировал с интерьером кафе.

— Пьер, принеси нам, пожалуйста, капуччино и пирожные, — сказал Джеймс.

Пьер Фонтэн считался кулинаром классической кухни, и его фирменными блюдами были птифуры, миндальные прямоугольные финансье и замечательные по вкусу картофельные тарталетки. Он удалился на кухню и через несколько мгновений вернулся с дымящимися чашечками кофе, приправленного сливками и корицей, и с подносом, на котором маленькие пирожные были разложены так искусно, что походили на рассыпанные драгоценности. Их просто жалко было есть.