Сьюзан Ховач - Грехи отцов. Том 1

Я сказал себе, что моя сентиментальность объясняется тем, что я холостяк, но такое вполне очевидное объяснение не сделало мои мечты менее привлекательными. Затем я подумал, что наверно я такой сентиментальный, потому что я немец, и сразу же мечты потеряли свою привлекательность. Я размышлял: как странно, что для различных народов объекты идеализации различны. Для англичан это животные. Для французов таким объектом является любовь. Американцы, становятся сентиментальными при виде насилия, прославляют дикий запад, а теперь вторую мировую войну в неиссякаемом потоке голливудских фильмов и Бродвейских представлений. Я подумал о Роджерсе и Хэммерстейне, безошибочно нащупавших этот сентиментальный пласт в подсознании американцев, создав и поставив сначала «Оклахому», а теперь вот «На знойном юге»[6].

Я отметил в уме, что необходимо проверить, где билеты, которые я давно купил на субботний вечер. Я планировал сделать Терезе сюрприз. Я все-таки сделаю ей сюрприз. Наконец моя депрессия начала проходить. В конце концов, всем известно, что успешный роман редко представляет собой восходящий участок кривой на графике счастья, но имеет тенденцию колебаться, как акции на бирже: только на том основании, что индекс Доу Джонса изредка падает, ни у кого не возникает опасение, что приближается экономический крах.

Я планировал, как снова сделаю Терезе предложение во время ужина с шампанским после премьеры мюзикла «На знойном юге», как вдруг зазвонил телефон.

Я схватил трубку:

— Тереза? — спросил я, задыхаясь.

— Кто? Нет, это Вивьен. Есть какие-нибудь новости, Сэм?

Меня поразило, что я полностью о ней забыл.

— Вивьен! — сказал я. — Эй, я как раз собирался тебе позвонить. Да, с Вики все в порядке — она вернулась домой, так что тебе больше не о чем беспокоиться.

— Кто-нибудь сказал Вики, что я в городе?

— Я сам ей это сказал, но она не хочет сейчас ехать в Форт-Лодердейл, она решила, что ей больше хочется поехать в Европу с Эмили. Прости меня, Вивьен, я сделал все, что мог, чтобы продвинуть твое дело.

— Ты проталкиваешь только одно дело, Сэм Келлер, — с горечью сказала она, не веря мне, — и только одному хозяину служишь ты со своим топором! — И она бросила трубку с такой же силой, как Алисия хлопнула дверью перед моим носом.

Я отправился спать, и мне приснился мир, в котором я был себе хозяином. Я заснул, и мне снился мир без Корнелиуса. Я спал, и во сне я прошел по ту сторону зеркала к голубому небу и еще более голубому морю Бар-Харбора. Я пошел спать и мне приснился…

Мне приснился кошмар, который регулярно посещал меня с начала войны в 1917 году. С годами он менялся, чтобы отразить новый жизненный опыт, но всегда начинался с одного и того же реального эпизода из моего прошлого: в девятилетнем возрасте я пришел в свой класс в школе и обнаружил, что кто-то написал на доске:

ХАНС-ДИТЕР КЕЛЛЕР — ДРЯННАЯ НЕМЕЦКАЯ СВИНЬЯ.

Затем кучка более взрослых мальчишек побила меня, и я побежал домой, громко плача на бегу.

На этом месте сна истина улетучивалась, и начиналась фантазия. Эти фантазии бывали разные, но тема оставалась одной и той же: я становлюсь нацистом, чтобы отомстить тем, кто побил меня, а затем я отказывался от нацизма за то, что он разрушил так много из того, что я любил. Сцена отказа всегда сопровождалась образами насилия, свастиками, запачканными кровью, бульдозерами, разбирающими горы трупов, городами, сожженными зажигательными бомбами, но в ту ночь, когда все эти знакомые ужасающие образы проплыли в моем сознании, мой сон приобрел новое ужасное продолжение. Совершенно неожиданно я снова прошел по исковерканной земле в окрестностях маленького немецкого городка, и в то время, как я вспоминал всех, кто погиб, я услышал, как Джи-Ай неподалеку от меня начал насвистывать «Лили Марлен».

Я проснулся с криком, зажег свет всюду, где мог, и наощупь отправился в кабинет. Мне удалось нащупать пластинку и поставить ее на проигрыватель. Мне необходимо было прослушать что-нибудь из прошлого, чтобы свести на нет заключительную часть моего кошмара, какую-нибудь благополучную мелодию благополучных времен, поэтому я поставил пластинку, которая напоминала мне о самых беззаботных временах лета 1929 года, когда мы с Корнелиусом устраивали дикие вечеринки и праздновали наши двадцатитрехлетние годовщины с контрабандным шампанским.

Миф Моул и его Моулеры начинали тогда играть «Александер Регтайм бэнд».

Прослушав пластинку три раза, я почувствовал себя спокойнее, настолько, что смог припомнить прошлое правдиво и бесстрастно. В 1917 году были сильны антигерманские настроения, но моя семья страдала от этого меньше, чем другие американо-германские семьи, потому что мой отец не дал себя запугать. После случая в классе он повесил у нас над входом большой американский флаг и объявил директору школы, что мои конституционные права американского гражданина будут нарушены, если немедленно не будут предприняты шаги для наказания моих обидчиков. Директор школы, человек беспристрастный, согласился с этим и остаток школьных дней прошли без инцидентов. Но мой отец первый предложил мне взять американское имя. Он хотел бы дать мне имя Хенк, потому что оно походило на Ханс, но я настаивал на имени Сэм в честь ковбоя, героя популярных комиксов.

Последующие годы я потратил на то, чтобы стать настоящим американцем. Мой отец считал, что у меня не должно быть конфликтов со своим сознанием, потому что Германия ничего для нас не сделала, в то время как Америка дала нам все. Остаток его семьи в маленьком городке близ Берлина был стерт с лица земли в 1918 году, но он отказывался говорить об этой потере. Моя мать потеряла двух братьев на войне, но одна из ее сестер в Дюссельдорфе выжила и снова вышла замуж в 1920 году, и мне часто приходилось тайком ездить на почту в Элсуорт, а не на почту нашего Бар-Харбора, посылать продукты в Европу. Как-то я в течение десяти минут не мог заставить себя войти в почтовое отделение, потому что мне было стыдно, что у меня есть родственники в Германии.

Я стал очень хорошим американцем. Я окончил школу с высшими оценками и пришел на выпускной бал с самой красивой девушкой. Чтобы суметь оплатить учебу на юридическом факультете, я решил поработать летом в саду имения Бар-Харбор. Я ел индейку с клюквенным соусом на День Благодарения, пускал фейерверки каждое Четвертое июля и пел «Звездно-полосатый флаг» громче всех по случаю каждого патриотического праздника. Я даже начал говорить дома по-английски, но отец воспротивился этому, потому что, как он сказал, быть двуязычным — большое преимущество, и я не должен допустить, чтобы мой немецкий язык стал хуже.