Уоррен Адлер - Война Роузов

— Нет.

— Какое у вас совместное имущество?

— В первую очередь дом, весь антиквариат в нем, ну и другие вещи, фактически все, что там есть. Мы вкладывали в него все, что зарабатывали. Могу без преувеличения сказать, что дом стоит по крайней мере полмиллиона долларов, и столько же, если не больше, — весь антиквариат. Боже мой, как мы могли растерять любовь, живя в таком сказочном месте? — его взгляд выражал искреннее недоумение.

Гольдштейн кивнул с видом психолога, который внимательно выслушивает пациента, рассказывающего о своей жизни.

— Вы уже решили, куда вы переедете, мистер Роуз? — резко спросил Гольдштейн, и нотки понимания исчезли из его голоса.

— Я… нет, не знаю… У меня не было времени подумать об этом. Я, правда, не имею ни малейшего представления. Единственное, в чем уверен, — с детьми у нас проблем не возникнет. Я хорошо зарабатываю и хочу, чтобы они ни в чем не нуждались. Поэтому готов выплачивать хорошие алименты.

— А как насчет дома? — спросил Гольдштейн.

— Не знаю. Думаю, что должен требовать половину его стоимости. В конце концов мы строили его вместе. И его половина уж наверняка принадлежит мне, а это меня вполне устраивает.

— Вы хотите получить развод на хороших условиях или предпочитаете сентиментальничать? Если вы такой сентиментальный, то вам вообще не следует разводиться. Видит Бог, я был бы рад, если бы вы передумали. Я питаю искреннее отвращение к ситуациям, в которых детям приходится мотаться туда-сюда, словно они переносной багаж. Дети заслуживают лишь brucha, — он посмотрел на Оливера и снова покачал головой. — Я имею в виду быть благословенными и счастливыми.

— Послушайте, Гольдштейн. Это не моя идея, — Оливер почувствовал, как к его лицу приливает кровь.

— Я понимаю, — адвокат взмахнул пухлой ладонью. — Вам надо успокоиться. Не стоит волноваться. — Оливер почувствовал, что Гольдштейн забирает дело в свои руки.

— Я понимаю, к чему вы клоните, — раздраженно проговорил Оливер, — вы хотите, чтобы все прошло тихо и мирно и скорее закончилось. Никаких проблем. Никакой головной боли. И щедрый счет впридачу.

— Если бы вас только слышал Господь.

— Она, наверное, хочет того же самого.

— Этого никто не может знать наверняка, — ответил Гольдштейн. — Вот, кстати, первое правило, которого необходимо придерживаться при бракоразводном процессе. Не будь ни в чем уверен. Развод сводит людей с ума.

— Может быть, но я не собираюсь сходить с ума, — пробормотал Оливер. — Но если вы думаете, что такое может произойти, давайте покончим с этим как можно скорее. Нужно выбрать наиболее короткий путь.

— Но в нашем округе положение о разводах без определения виновной стороны обязывает ждать некоторое время. Если стороны не имеют друг к другу никаких претензий, то шесть месяцев. Это самый короткий срок. Если же возникнут какие-либо проблемы, то срок увеличивается по крайней мере до года. Развод, который затеяли вы, кажется довольно простым, но вы хотите раздела имущества. Поэтому он может тянуться и тянуться. А если дело дойдет до суда, то ожидание может продлиться годы. Ведь тогда все будет решать судья, — Гольдштейн наклонился вперед и выдохнул клуб дыма. — А все судьи — самые настоящие поцы…

Оливер согласно кивнул. Может быть, слишком поспешно.

— Мы не должны доводить дело до суда.

— Вы на это можете только надеяться.

— Мы вполне разумные люди.

— Были такими вчера.

— Я прекрасно знаю адвокатов. Они могут, если захотят, устроить все чертовски быстро. Между прочим, Термонта называют «Торпедоносцем».

— Что касается моих умозаключений, то они довольно противоречивы. Если дело дойдет до суда, то это значительно увеличит мой капитал. У меня есть дети, которых я обожаю и предан всей душой, мистер Роуз, — он остановил долгий взгляд на фотографии пухлых детей и отечной жены. — Сейчас они все трое учатся в колледже. У меня огромный дом на реке Потомак, со служанкой, два «Мерседеса». В Израиль я езжу два раза в год. У Гарри Термонта тоже все это есть, плюс самолет и дом в Сент-Томас; он круглый год выглядит загоревшим, а значит, много путешествует.

— Мне не нужны ваши нотации, Гольдштейн. Я тоже адвокат.

— Это хуже всего. Вы нуждаетесь в нотациях даже больше, чем какой-нибудь паршивый слесарь. Мы запросто можем обчистить вас донага и пустить по миру с голой задницей, — сигара Гольдштейна потухла, и Оливер уловил неприятный запах, шедший у него изо рта.

— Ладно, Гольдштейн, будем считать, что я уже обделался от страха. Я объяснил вам, что хочу уладить все полюбовно. Никаких неурядиц. И уж тем более мне не нравится мысль о том, что кто-то нагреет руки на моем несчастье.

Гольдштейн снова закурил сигару, глубоко затянулся и выпустил огромное облако дыма.

— Я поговорю с Термонтом и снова встречусь с вами, — проговорил Гольдштейн поднимаясь. — И с этого момента мы будем разговаривать с вашей женой только через Термонта.

— А я должен буду платить вам обоим?

— Не я устанавливал эти правила.

— Вы устанавливаете только цены.

— Но и не я собираюсь разводиться.

— Это не моя вина, — протестующе проговорил Оливер.

— Значит, моя?

Оливер, уже пожалевший, что обратился к Гольдштейну, чувствовал себя страшно неловко.

— Так вы еще не переехали? — спросил Гольдштейн, наблюдая, как Оливер краснеет.

— Нет. Может быть, сегодня вечером. Но мне кажется, я этого не вынесу.

— Почему?

— Не знаю, — ответил Оливер, удивляясь, что продолжает откровенничать с ним. — Это для меня как гнездо. Мне кажется, я не в силах вылететь из него. Понимаете, Гольдштейн, там — мое место… Мой сад. Мой подвал… моя мастерская. Мои стаффордширские статуэтки…

— Ваши — что?

— Маленькие фарфоровые фигурки, красиво разукрашенные. Вот, например, небесно-голубая…

— Я этого не понимаю, Роуз, — прервал его Гольдштейн.

— Я тоже не понимаю. Ничего не понимаю, — никогда в жизни Оливер еще не был так подавлен. Он мучительно пытался заглянуть Гольдштейну в глаза. Но сквозь толстые стекла очков они казались все такими же неестественно печальными. Его взгляд действовал на Оливера угнетающе.

— Мне нужно время, — проговорил Оливер после долгой паузы.

— Времени у нас навалом.

— Разве? — спросил Оливер. Ему показалось, что это единственная разумная мысль, которая пришла ему в голову за весь день. — Я уже выкинул коту под хвост почти двадцать лет жизни, — он почувствовал, что слишком устал и не в силах продолжать разговор. — Когда поговорите с Термонтом, перезвоните мне, — пробормотал он, выходя из офиса адвоката и не вполне понимая, куда собирается отправиться.